– солнце этой семьи, без сияния этого солнца мы бы все завяли.
Она сейчас занимается делом, которое заслуживает публичной хвалы, требует того, чтобы о нем писали в специальной рубрике городской газеты, посвященной моральным свершениям, – она заполняет бездонный, как пропасть, рот восковой красавицы особым кушаньем.
Я крепко-накрепко запомнил ингредиенты этого кушанья:
70 граммов грудки отваренной добела курочки, 70 граммов протушенной докрасна говядины, 100 граммов белого риса, 3 миллиграмма хлорпромазина.
Я крепко-накрепко запомнил рецепт приготовления этого кушанья:
Порубите курицу и говядину, сложите в небольшую миску, добавьте рис. Растолките таблетки хлорпромазина, присыпьте ими блюдо, перемешайте, чтобы ингредиенты распределились равномерно.
Мы слышим жадные заглатывания восковой красавицы, ее зубы то и дело впиваются в ложечку из нержавейки, и косметологу приходится ее выдирать. Аппетит у восковой красавицы такой неуемный, что, когда по прошествии месяца она как-то украдкой вынырнет из каморки, достанет из москитной сетки бамбуковую жердочку себе на костыль и станет слоняться по комнатам и дворику, моему изумлению не будет предела.
Она наконец-то докормила восковую красавицу, неторопливо подошла к обеденному столу. За ней неотступно следует сладкий храп восковой красавицы. В тот вечер на ней была свободная сорочка с круглым воротом, сквозь нее просматривались вздернутые груди, чувствовалась в них непреклонность; снизу на ней были рисово-желтые подштанники от медицинской одежды, и густели желтенькие волоски на ногах, ощущалась в них мягкость. Подытоживая, ее произвольное одеяние ни в коей мере не вредило обворожительному облику.
Она достает из сундука бутылку красного вина. В доме нет никакого инструмента, которым можно было бы пробку выдрать, а потому она зубами вгрызается в нее, а затем, наливая содержимое бутыли в большую миску, говорит:
– Завтра Фан пойдет в среднюю школу № 8, а Чжан займется торговлей, и нашему сотрудничеству будет положено начало. Осушим же вино до дна за наш успех!
Я поднимаю чарку с красным вином, и сердце тук-туком заходится, в овальном зеркале напротив снова высветилось мое лицо? Не осталось моего лица, я нацепил маску, и спектаклю положено начаться. Ее глаза подбадривают меня, при свете лампы все кажется смазанным и нечетким, ярко блещут глазки у отварных курочек, пляшут они у себя на тарелке. Опустошаю я чарку в глотку, и отдается в брюхе чувство прохлады, на лицах у них повисли лукавые улыбки, на шею ко мне легла их веревка. Тащат они меня за собой, и гневаюсь уже не я; я, Фан Фугуй, слабовольный Фан Фугуй, потихоньку удаляюсь, подобно затихающей вдали горестной мелодии.
В тот же момент, и внезапно, и будто так было предначертано судьбой, трафаретные словеса всех этих рассказчиков, исчерпавших уже все свои таланты, подобно пресловутому гуйчжоускому ослу[81], клокочут у нас перед глазами охапкой прогнивших опавших листьев – Пробивается через стену, разносясь по всей комнате, тихий хнычущий плач Ту Сяоин – Все произошедшее далее вполне можно было бы опубликовать в приложении к городской газете – Вставленное в шкаф овальное зеркало отозвалось треском и с дребезгом осыпалось на пол сотней осколков.
Я замираю. Меня зовут Фан Фугуй. Я слышу, как рыдает моя жена, она по ошибке полагает, что я уже мертвый. А я еще живой, мне надо пойти проведать ее, утешить ее.
Косметолог, мой коллега Чжан Чицю и оба их сына с изумлением разглядывают разлетевшееся вдребезги зеркало. В старомодном шкафу образовалась овальная пасть, в которой виднеется наваленная одежда, несколько держащихся за раму заостренных осколков походят не то на клыки, не то на бивни.
В губах у Чжан Чицю проявляется мелкое движение: словно дугами выгнулись две гусеницы-землемера. Вот бы только мой собственный рот не содрогнулся в таком гадком движении.
Косметолог объявляет:
– Это Чжан Чицю локтем стекло разбил! Как гласит пословица, «от старого не избавишься, новое не придет», из всей нашей мебели я больше всего ненавижу этот шкаф, а в этом шкафу больше всего ненавидела это овальное зеркало. Вот и отлично, что оно разбилось. Хороший знак! Вот что это нам говорит: как и это стекло, наше невезение по жизни рассыпалось на части; наступит теперь добрая пора.
Чжан Чицю замечает:
– Овал – необыкновенная форма, все небесные тела вращаются по овальной орбите, например Земля, а также Солнце…
Мнимый Чжан Чицю вставляет:
– Ни в каком деле не стоит быть настолько категоричным. Все, что человечеству известно о бескрайнем космосе, – песчинка в безбрежном океане, да и даже до песчинки в океане не дотягивает, как ты можешь ручаться, что у некоторых светил во вселенной орбита будет не овалом? Как ты можешь ручаться, что у каких-нибудь небесных тел орбита не круг, даже не полукруг или не параллелограмм?
– Хватит нести чепуху! О работе через слово говорите,– говорит она,– с завтрашнего дня все от вас будет зависеть, будем мы есть морские огурцы, будем мы пить маотай, будет ли у нас в избытке пшеничная мука и свежие овощи – все это будет зависеть от того, сможете вы заработать деньги или нет! Как известно, «у худой лошади шерсть свисает длинными клочьями, у нищебродов что ни слово да все не к месту, богатеи от гордости псами пердят, яичный желток на вкус что песнь попугая», так что идите деньги зарабатывайте.
Тяжелая бесформенная ноша ложится на плечи Чжан Чицю, еще чаще заходятся дугами губы.
– К чему нудеть, – заявляет уже обзаведшийся зелеными усиками над губой Дацю, – мы есть хотим.
Косметолог отыскала блюдо цзиндэчжэньского обжига[82] – сувенир, который дарили педагогам средней школы № 8 по случаю первого Дня учителя, посреди блюда нарисована тощая, кожа да кости, черная лошадка, утверждают, что блюдо это надо вешать на стенку, чтобы было чем любоваться, а не то, что с ним делает косметолог. Стерла косметолог полотенчиком с блюда пыль, положила на него кусок мяса из тарелки с тушеной докрасна говядиной, выкрутила и уложила еще две ножки и крылышко от курицы – В глазах ее двух сыновей искрится тусклый зеленый свет, словно они готовы вцепиться во все съестное на тарелке.
Говорит она:
– Отнеси это Ту Сяоин, Фан Луну и Фан Ху.
Мы с Чжан Чицю обмениваемся растерянными взглядами, кому это она приказывает?
Ее взгляд задерживается на мне, разумеется, она хочет, чтобы это сделал я. И я – на поверхности Чжан Чицю, а на поверку Фан Фугуй – принимаю блюдо.
Плач Ту Сяоин зовет тебя, беспрерывно продолжающийся плач часто наталкивает человека на мысль, что в нем есть фальшь, и все же плач по-прежнему притягивает тебя. Когда ты подходишь к двери, до
