ее духовного завещания, а вот вам письмо Кебмезаха, которым он извещает меня о ее смерти и завещании и просит выслать ему доверенность на получение денег с тем, чтобы переслать их мне, причем он из своих денег прислал мне двадцать пять рублей.
Я посмотрел на это письмо и узнал почерк Кебмезаха, виденный мною до этого несколько раз. Письмо начиналось словами: «Любезный и старый дружище, Сергей Пантелеймонович». Не было никакого сомнения, что старик говорит правду, тем более что все свои слова он скреплял документами.
– Я поверил ему, – продолжал Атоманиченков, – как честному человеку, выслал доверенность, он деньги получил, но мне не прислал ни копейки… Я прождал более года и решился приехать сюда сам.
– Отчего же вы не приехали в Петербург получить эти деньги по завещанию лично?
– Средств своих не было, а достать не у кого. Армяшки не верят: думают, поедет в Петербург и пропадет там. И теперь-то я добрался сюда по милости добрых людей… Христа ради…
– Чем же вы покончили с Кебмезахом?
– Да ничем. Пришел к нему в первый раз: выходит. «А, здравствуй, Сергей Пантелеймонович! Ну, как поживаешь; давно ли ты приехал?» Расцеловал всего. А насчет денег говорит: «Извини, брат, я тебе не писал потому, что деньги твои пустил в оборот: сейчас у меня их нет. Вот пока тебе своих даю пятьдесят рублей, а чрез недельку приходи, тогда посмотрим. Будь уверен, не обману старого друга». Прошла неделя, истратил я его деньги, прихожу к нему. «Нету дома», – отвечает человек, да так «нет дома» и по сегодняшний день. Приходится жаловаться. Боюсь, что ничего не получу.
– Как это можно, – возразил я, успокаивая его, – у вас есть копия с доверенности, засвидетельствованная у маклера, письмо его, расписка почтовой конторы; какие же он представит данные, что доверенные ему деньги он передал вам по принадлежности?..
– Да, так-то так… Да жди этого… Он гнет, чтобы я уступил эти деньги за каких-нибудь двести, триста рублей, и доведет до того, жидовская морда, знает мой пылкий характер.
– Как он узнал о вашем тифлисском адресе? Вы были с ним в переписке?
– Нет, узнал через сестру: он был знаком с нею.
– А вы давно с ним знакомы?
– Жиденком еще знал подлеца… Я бы вам все рассказал об нем, да некогда: нужно идти ладить с хозяевами и подумать, как бы поболее вырвать от него денег…
– Нет, вы лучше не ходите сейчас, а посидите со мною, – предложил я, – мы как-нибудь обсудим дело: я немного помогу вам, с тем, – прибавил я, чтобы не оскорбить его самолюбия, – что потом вы отдадите их мне, когда получите от Кебмезаха. В случае чего я могу найти вам и хорошего адвоката, который взыщет с него ваши деньги и даст вам средства к существованию на время процесса, а с Кебмезахом я советую вам не вступать ни в какие соглашения и не делать ему уступок; процесс же продлится не более месяца.
Атоманиченков посмотрел на меня с недоверием, проученный, вероятно, горьким опытом. Чтобы успокоить его, я вынул из бумажника десятирублевую ассигнацию. Атоманиченков рассыпался в благодарностях, но не хотел иначе принять деньги, как под расписку, хотя последняя ничего не значила. При этом мы обменялись адресами: я написал на клочке бумажки свое имя и отчество, без фамилии, и номера дома и квартиры; он же обозначил все подробно, начиная со своего чина отставного корнета драгунского полка. Жил Атоманиченков около Александро-Невской части и стоял на квартире у какой-то прачки, так что нужно было разыскать сначала ее, а потом уж от нее узнать о нем.
– Очень, очень вам благодарен, – говорил он, пожимая мою руку до того больно, что я делал гримасы, – ваша встреча стоит мне две тысячи рублей… Без вас я, наверно бы, махнул должные мне 2424 рубля, за вычетом выданных 76 рублей, за триста или двести, а нет – сбросил бы его, мерзавца, прямо с лестницы, и дело в шляпе… Я, милостивый государь, старый и честный воин, шутить не люблю… Два раза был разжалован и два раза выслужился. В старину было строго; теперь бы, может быть, меня и оправдали. В первый раз я был разжалован из поручиков гвардии за то, что сказал в глаза князю Блазикову, что он «подлец», и так толкнул его, что он свалился с лошади. В другой раз – за дуэль с графом Бабаковым… А все-таки выслужился… Изранен весь, а пенсиону не получаю… Хотите взглянуть на мои раны? – И, не дожидаясь моего ответа, Атоманиченков показал мне свою грудь и руки, на которых были шрамы и следы язв. – Состояние у меня было огромное, но я все прожил на пустяки и остался нищим, потому что я кадет и кадетом умру…
– Где же вы познакомились с Кебмезахом?
– В Польше. Не стоит он, чтоб об нем и говорить. Я лучше расскажу вам свои похождения.
– Мне интересно бы знать и о Кебмезахе: он мой сосед…
– Пожалуй.
Но рассказ Атоманиченкова отличался такими длиннотами и хвастливостями, вовсе неинтересными вставками о собственных его любовных похождениях с разными Констанциями, Жозефинами, Рахилями и Юдифями, что я нахожу лучшим передать его собственными словами; кстати, расскажу также кратко биографию Атоманиченкова в связи с биографией Кебмезаха.
Атоманиченков представлял собою тип забубенного офицера старого времени, рельефно охарактеризованного многими из наших писателей. Если б исключить из его характера ухарство, он был бы очень добрый малый. По окончании курса в кадетском корпусе, двадцати лет, Атоманиченков был выпущен прапорщиком в армию, но вскоре, за дерзости против полкового командира, был разжалован в солдаты и сослан в один из армейских полков, расположенных на стоянке в Царстве Польском. Здесь, в имении одного богатого графа Слоницкого, он встретил в первый раз Кебмезаха, воспитывавшегося в то время в гимназии, и ему удалось узнать первые подробности его биографии. Кебмезах был еврейский мальчик, не помнящий своих родителей, которого взяла к себе на воспитание небогатая еврейка, содержательница корчмы в этом же имении графа Слоницкого. Девяти лет Гершка, впоследствии Кебмезах, за какой-то проступок был изгнан еврейкою и нищенствовал по имению. Граф Слоницкий заметил его и, из сострадания к несчастному положению мальчика, в жалком рубище, болезненного и с злокачественными струпьями на лице, принял его во двор, поручил врачу озаботиться о его болезни и перемене костюма, а по выздоровлении – поместил в местную школу, где он учился сначала тупо, но потом стал оказывать успехи. Четырнадцати лет Гершка задумал принять католицизм и пригласил своего благодетеля быть крестным отцом. Это обстоятельство
