Читаем без скачивания Эра воды - Станислав Михайлов

Спуск закончился также неожиданно, как начался. В тело вернулся полный марсианский вес, двери разъехались в стороны и мы вошли в тоннель, пробитый во льду. Через полсотни шагов он закончился, и нам открылась фантастическая картина. Подсвеченный в разных местах мощными лампами огромный ледяной зал сверкал, как богато украшенная новогодняя елка, переливаясь тысячами огней. С высокого потолка свешивались мощные сталактиты, сливаясь в толстые, жилистые, или, напротив, будто резные, ажурные колонны, своим существованием крича любому планетологу о хотя бы эпизодическом присутствии здесь жидкой воды. Инеевые бороды и снежные наросты, напоминающие тончайший мох или заросли гигантской белой плесени, обрамляли ледяные скалы. Я уже видел такие во время своей подземной одиссеи по марсианским пещерам, но здесь завораживали масштабы. На одном из участков покатая стена пещеры обросла снежным «мхом», длина отдельных ниточек которого достигала полуметра. Слабое движение разреженного воздуха, вызываемое нашими шагами, колыхали эти неустойчивые, хрупкие дебри, поэтому мы старались держаться подальше, только бы не разрушить красоту.

«Как же, все-таки, разительно туристическая прогулка отличается от борьбы за выживание» — мысленно убеждал я себя, с некоторым стыдом вспоминая собственные выходки по отношению к редкостям в марсианских глубинах, и старался наступать особенно осторожно.

— Это зал А, первый из залов Олимпийцев. Он, между прочим, не самый большой по площади, но зато самый высокий, — Стравинский со значением поднял вверх палец в рифленой перчатке.

Юби держалась подле меня, восторженно оглядываясь по сторонам. Иногда мы обменивались репликами. Жанна шла рядом с Мэгги, шагах в двадцати впереди. Все-таки, что-то с ней происходило странное, выглядела она как-то уныло или обижено, но было бы с моей стороны невежливо и даже, пожалуй, грубо и глупо прерывать общение с практиканткой только для того, чтобы разобраться в причине очередного женского каприза. Так что я держал лицо.

Два других студента чуть отстали.

Мы проходили зал Е, когда это случилось. Освещение здесь заметно слабее, и хотя, в принципе, можно обходиться без фонарей, мы включили широкофокусный прожектор, чтобы лучше видеть скрытые в полутьме прелести олимпийских глубин. Думаю, из-за яркости прожектора опасность стала заметна слишком поздно.

Я ощутил что-то, возможно, движение сзади, и быстро обернулся. Про такие случаи говорят: «почувствовал спиной». Не помню, чтобы раньше испытывал подобное — срочную необходимость вмешаться в нечто, еще не начавшееся, но должное произойти вот-вот вблизи меня.

Краем глаза я увидел падающую с неба тень. Никакого неба, конечно, не было, и не тень, а огромная льдина, как потом мне объяснили, оторвалась от потолка зала и устремилась вниз, влекомая тяготением. Будь здесь светлее или повыше, не гори прожектор, опасность не захватила бы нас настолько врасплох. В конце концов, ускорение свободного падения в два с лишним раза меньше, чем на Земле. Но в момент, когда я обернулся, стало предельно ясно — им конец, обоим шанхайским практикантам, топавшим сзади и еще даже не заподозрившим угрозы.

Время остановилось, а в моей голове появился быстро вращающийся ртутный шарик. Я видел его не глазами, а как бы непосредственно, сразу в объеме, со всех сторон. Шарик крутился быстро, но я видел все, что он отражает, причем картинки не искажались формой шарика и были такими же объемными. Вот я, быстро присев, прыгаю в сверкающую солнцем янтарную воду, и на миг зависаю над волной вместе с высоко парящим Фобосом. Вот я же, вытянув руки, лечу над каменистым, заиндевелым полом зала Олимпийцев, секция Е, нацелив кончики перчаток в ничего не понимающих студентов, глаза которых только собрались округляться от удивления: «уважаемый доктор Джефферсон сошел с ума?!» Вот мы с Катей кувыркаемся в белом коралловом песке, она оказывается сверху, и у нее лицо Лиен. Вот две фигуры в скафандрах отлетают, отброшенные моим ударом, хотя я едва коснулся их, продолжая лететь вперед…

Я неуклюже кувыркнулся или, скорее, шлепнулся через голову, поскольку скафандр не дает нормально согнуться, повалился на спину и увидел, как из полумрака медленно и величественно выпал серый, местами поблескивающий, ледяной блок размером с четырех меня. Так же неторопливо он ударился об пол, раскололся змеями трещин, выбросил множество острых осколков…

Сквозь него, но как бы внутри себя, я смотрел на останавливающийся ртутный шарик, отражающий Катино лицо в холодной стене пещеры. Время сорвалось в галоп: как в ускоренном воспроизведении пролетели мимо осколки, взвыла запоздавшая сирена, подбежали люди, Жанка впереди всех — ее глаза пылают, она не может потерять меня, любой ценой я должен жить — так написано в них. Она кричит от радостного понимания, что я невредим, и, стоит подняться на ноги, бросается мне на шею, забыв о скафандре.

Все целы, переводят дыхание, осматривают стены и потолок, водят лучом прожектора, едва не ставшего роковым…

И тут я понимаю, что не мог заметить эту льдину. Кровля здесь нависает достаточно низко, невозможно успеть обернуться, прыгнуть, пролететь несколько метров, оттолкнуть, перевернуться, упасть на спину и наблюдать, как она падает. Выходит, я знал, что она упадет, еще до того, как падение началось. Разве это нормально?

Открытие не на шутку взволновало меня, и я довольно-таки рассеянно отвечал на похвалы и благодарности, жал руки и кивал Жанке, не отходившей ни на миг. Понятно, мое поведение списали на шок. Но я-то знал причину. Вернее, две причины.

Вторая происходила от смятения, оставшегося от пронзившего меня острого чувства тоски по Кате Старофф. Это было нехорошо. То, что я, будучи с Жанной, любил Катю. И то, что я, любя Катю, был с Жанной. И наоборот, в любой перестановке — все это было нехорошо и должно было непременно плохо кончиться, как бы долго я ни гнал от себя предчувствие, какие бы ни выдумывал исходы и комбинации… Ни одна из моих женщин не потерпит, чтобы я принадлежал кому-то, кроме нее, поэтому я должен скрывать их друг от друга, сколько хватит сил и ловкости, это единственный выход. Но это нехорошо.

Первая же причина жила во мне всегда, ища возможности взорваться: это страх, что я не такой, как все, страх ненормальности, сумасшествия, чужеродности. Нормальные люди не видят спиной падение еще не оторвавшейся от потолка глыбы, не проваливаются в, не знаю даже, вымышленное или настоящее прошлое чужой планеты, они не слышат голоса дождя и не ощущают чудовищ, проснувшихся на дне оттаявшего океана.

Экскурсию, разумеется, тут же прервали, мы вернулись на базу и, вроде бы, приключение завершилось наилучшим образом, но я был глубоко несчастен.

История с геройством доктора Джефферсона получила быструю и широкую огласку. Ее даже показали в минутном фрагменте Главных Новостей Солнечной, причем произошло это еще до того, как мы успели вернуться в номер.

Я рухнул в кресло, Жанка плюхнулась мне на колени, обвила руками шею и принялась быстро и часто целовать. В эту секунду зазвонил коммуникатор, и я рефлекторно принял звонок…

— Пол, милый, ты цел?! В новостях черти что… — голос Кати оборвался.

Они смотрели друг на друга с полминуты: одна — сидя на моих коленях, другая — за многие миллионы километров отсюда, с Земли. В иной момент такое проявление чувств по коммуникатору мне было бы очень приятным, но сейчас я не знал, куда бежать.

Катя молча отключилась. Жанна медленно встала и влепила мне звонкую пощечину. Потом, словно подумав, добавила еще одну и выбежала из номера.

Они ушли, а я остался сидеть в кресле — доктор Пол Джефферсон, свежеиспеченный герой, надежда науки и все такое прочее. Я чувствовал себя маленьким брошенным ребенком, которому только что сказали, что родители уже точно никогда не придут, потому что они умерли. И если бы Жанна или Катя смогли ощутить это тогда, все, наверное, вышло бы иначе, потому что они обе любили меня и были, я уверен, действительно были хорошими и не желали никому зла. Но, похоже, неспособность человека прямо воспринимать эмоции других, даже самых близких, в очередной раз вывернуло мою жизнь наизнанку. Я любил двух женщин и минуту назад потерял обеих.

Это опустошение настолько захватило меня, что отступил даже страх ненормальности, засевший в подкорке с раннего детства и вновь пробужденный сегодняшними событиями. Не вставая с кресла, я заснул и спал, похоже, часов пятнадцать, не слыша звонков коммуникатора.

Когда я проснулся, солнце давно село. Полтора десятка пропущенных вызовов, половина — от Мэгги. Странно, что она не вломилась в номер… Хотя, конечно, да, они же все думают, что мы здесь с Жанкой, отключили прием…

Это «мы» разлетелось как древний и бесконечно ценный хрустальный бокал, неловкой рукой сброшенный со стола на мраморный пол. Такие осколки жалят вечно, если верить классикам. Впрочем, эти же классики писали, что время залечивает раны и пожирает все вещи. В любом случае, что мне было делать? Оставаться с ней на Ганимеде и бредить Катей? Бросать Катю и возвращаться к внезапно нагрянувшей Жанне? Оттолкнуть ее, простившую мое бегство, а, по сути, предательство, и оставаться верным Кате?