девочку, — говорит он.
Я спокойно допиваю кофе. Я знаю, что Алекс права. Но это вовсе меня не пугает. Напротив. Быть обязательной деталью в пазле. Деталью, без которой у Двинского не складывается картинка бытия, — моя цель. Понимаю ли я, что меня используют? Конечно. Но тот, кто идет на жертву с открытым забралом, сам жертвой не является. У него в голове просто другая картинка, финальный кадр, если угодно. И в нем он смеется последним.
…Психиатры подтвердят — большой талант, как и отставание в развитии, есть отклонение от нормы. Талант и сам страдает от своего дара, эдакого гриба-паразита, питающегося его соками, порабощающего все существование. Нельзя судить талант за безнравственность: он просто не понимает, о чем вы, собственно? Он не безнравственный, он полый, его выпил уже его гриб-паразит, в нем гуляют космические ветра, до вас ли ему, с вашей убогой моралью, помилуйте? Двинскому нужны были мои стихи. Точнее, ему нужны были свои стихи. Но паразит доел его до конца, и он уже ничего не давал миру, а только брал.
Со мной, по крайней мере, у него была, как ему казалось, вполне честная сделка: он «тиснет» в толстые журналы со своим «восторженным, конечно, Никочка, восторженным» предисловием «мои» вирши. А те, переводные, выйдут уже под его именем — это ведь даже лестно для меня, молодого поэта, разве нет? А для преданных читателей такая публикация еще одно подтверждение, что осень патриарха лишь отточила его мастерство и мудрость. Пусть утрутся недруги и сплетники: есть еще порох в пороховницах! Больше полувека кокетничает с ним его Муза.
Проблема, однако, была в том, что сделка оказалась с тройным кульбитом — Двинский обманывал литературный истеблишмент, я — обманывала Двинского. С моей и Двинской точки зрения игра стоила свеч. Но что получал настоящий автор стихов? С какими чувствами он будет читать две подборки? Одну — под фамилией Двинского, вторую — под моей? Я старалась пока об этом не думать. Вранье зашло слишком далеко. Какой у меня имелся выбор, кроме как согласиться на его условия? Все эти месяцы рядом, «наработанная» близость, тепло общения… Я оказалась не готова это отпустить, только не сейчас. Еще нет.
Мне, конечно, было невдомек, какой маховик запустится с той самой минуты, как я согласно кивнула в ответ на его предложение незатейливого обмена (Двинский столь часто именовал нашу маленькую дружескую сделку именно обменом, что, похоже, и сам забыл: на самом деле она называется воровством. Ничего удивительного, говорила себе девочка Ника, это только низменная проза обозначает реальность, а цель поэзии — преображение, разве не так? Так).
Теперь о маховике.
Этап первый. Анна выпускает серию статей о поэтах-шестидесятниках. Там присутствуют более или менее известные имена, и к каждому из них (но особенно — к известным!) пришпиливается имя Двинского. Со всеми он дружил, выпивал, был либо учеником (лучшим!), либо ментором (также крайне эффективным!). В хороводе из поэтов он возвышался по центру, как пышная роза посреди полевых незабудок. Пусть речь официально шла не о нем, но пристрастно прочитав каждую из статей, вы понимали — шалишь, именно что о нем. Статьи тем временем расходились на цитаты по пабликам, журналисты более мелких изданий, планктон, реагирующий на направление литературных ветров, подхватили тему в онлайн-изданиях, ширился медийный шум…
Этап второй — в игру вступает младшая дочь. Алекс изготавливает отцу целую коллекцию фраков: от классического черного (идеального кроя) до ярко-синего, темно-зеленого и малинового. К каждому прилагались аксессуары в виде широких галстуков: оранжевых, сиреневых и розовых. Они сделали из Двинского неожиданную, но и внушительную фигуру. Эксцентричную и элегантную одновременно. Лучшие фешен-фотографы снимали с ним фотосессии на фоне ампирных дворцовых залов и в убитых страшных коммуналках. Контраст эстетики родил стиль на грани фола. Аккуратно отретушированный Двинский и сам контрастировал выражением лица с обыкновенно заселявшими глянец моделями и светскими персонажами. Он стал модным героем: олд бат голд. Строчки его интервью расходились на цитаты в соцсетях.
— Помилуйте, — смеялась Алекс, — вот где настоящая слава! Наконец-то!
Двинский царил в умах литературных снобов и косноязычных основателей групп «ВКонтакте» из серии «Слова великих», а парочка его стихотворных строк, пусть в чуть измененном варианте, и вовсе приземлилась в рэперском речитативчике. Двинского скандировала, даже не зная, за кем повторяет, толпа на концертах. Молодежь, юная бурлящая кровь, — вот оно! Двинский светился, что твой золотой рубль. Госпремия, похоже, была уже делом решенным. Так, Вале, при общем скоплении за столом, было обещано путешествие на «премиальные».
— На море? — переспросила она чуть растерянно.
— Да хоть на Мальдивы, птичка моя, — ущипнул ее за щечку Двинский, похоже вовсе не заметив у жены отсутствия интереса к совместным путешествиям.
— У меня, кстати, тоже есть подарок для Вали. — Алекс отложила сигарету, встала и забрала с кресла большой пакет. — Иди примерь.
Валя испуганно взглянула на мужа — тот улыбнулся отечески: ступай. Путаясь в юбке, юная жена выбежала из-за стола и скрылась за дверью.
— Что там? — хмыкнул Двинский.
— Увидишь, — Алекс, как кошка, довольно потянулась. — Тебе понравится.
Мы с Анной с улыбкой переглянулись: Валя была столь прозрачна, и мала, и несущественна; грех было ее не порадовать — Алекс, конечно, молодец!
Дверь скрипнула, и все повернули головы. Чуть качаясь на цыпочках, чтобы не наступить на подол, на пороге стояла Валя. Точнее, так — стояло платье. А за ним уже — бледная Валя. Струящийся лунный свет. Серебро и нежность. Текучее и строгое. Вот каким было то платье. Оказалось, что Валины волосы вовсе не бесцветные — они пепельные. А глаза — серые, огромные. Акварельная кожа, нежный, испуганно полуоткрытый рот. Да она красавица, — подумала я.
— Что это? — услышала я голос Двинского и будто очнулась.
Валя сглотнула.
— Тебе не нравится?
— Платье — да. А ты в нем — нет.
Я пораженно повернулась к Двинскому. Он был красен от гнева.
— Это вручение Госпремии, черт побери. А не сельская дискотека.
— Не будем преувеличивать… — Алекс поднялась с кресла, встала рядом с Валей. Воин. Защитник.
— Я ничего не хочу сказать о твоем платье, — процедил дочери Двинский, чуть сбавив обороты. — На тебе оно, может, и выглядело бы. Но…
Он сделал паузу, будто не находя слов. Валя опустила голову.
— Но на мне все выглядит, как на сельской дискотеке, — прошептала она.
— Глупости! — Анна с возмущением смотрела на отца. — Платье очень тебе идет! И будет прекрасно смотреться в паре с фраком!
Я взглянула на Валю. Опущенного лица было не видно, но лоб и даже прямой пробор залиты краской стыда. Я не выдержала.
