Читаем без скачивания Щупальца спрута - ИОСИФ ФРЕЙЛИХМАН

— Хочешь сказать, легкомысленной стала, вон чего на голове накрутила, — отшучивалась Надежда. — Ты, Майя, не удивляйся. Просто хочется немного отдохнуть от домашних забот. За последнее время появилась, знаешь, потребность в чем — то своем, личном… Майя, милая, с чего бы это? Может, стареть начинаю? Как посмотришь кругом, жизнь кипит, у каждого человека есть какая — то цель, стремление к счастью. Чего греха таить, и мне захотелось немного счастья…

Всегда очень сдержанная, щепетильная в вопросе личных отношений, Надя прежде и не подумала бы, что способна так разоткровенничаться.

— Да перестань смотреть на меня так! — обняв Майю, сказала она. — Я понимаю, что не должна об этом говорить… Хотя, почему же не должна? Ведь только с тобой я и могу говорить обо всем. А иногда так хочется отвести душу…

Незаметно они очутились у дома, где жила Майя. Майя уговорила подругу поужинать вместе. Она удобно устроила Надежду на диванчике, а сама принялась разогревать еду, накрывать на стол.

Когда они уселись друг против друга и Майя в переднике, как заправская хозяйка, стала разливать суп, раздался стук в дверь. Майя поставила кастрюлю на плитку и открыла дверь.

— Добрый вечер, Майя Николаевна, — в комнату вошел Костричкин и, заметив Надю, учтиво поклонился.

— Что случилось? — забыв поздороваться, с тревогой спросила Майя.

— Ничего особенного, — смутился Костричкин, — решительно ничего. Просто у нас сегодня культпоход в оперный… Ну, я и подумал, что, может, вы все — таки согласитесь…

— Тогда поторапливайся, Майя, — поднялась из — за стола Надя. — Давайте быстро поужинаем, и отправляйтесь в театр. Я сама уберу и помою посуду…

— Э, нет! — запротестовал Костричкин. — Так дело не пойдет. У нас четыре билета, а нас трое… Неужели вы допустите, чтобы пропадал билет? И куда? В оперу!

— Нет, этого допустить, конечно, нельзя, — весело глядя на Костричкина и пряча смешливые искорки в глазах, в тон ему ответила Надя. — В таком случае — все за стол! — скомандовала она и, не дав Майе опомниться, усадила рядом с нею лейтенанта и поставила перед ним прибор.

Когда такси подкатило к театру, Костричкин помог женщинам выйти. У подъезда уже поджидали Вергизов и Смирнов, оба в светлых костюмах. Только теперь Майя поняла, почему Костричкин показался ей каким — то иным: он тоже был в штатском.

Костричкин познакомил офицеров со своими спутницами и бросил отчаянный взгляд на капитана Смирнова. Тот вдруг ловко сунул свой билет Вергизову, наскоро придумал какой — то предлог и, извинившись, поспешно удалился. Пропустив Майю и Надю вперед, Костричкин и Вергизов одними глазами улыбнулись друг другу и пошли следом.

Майя с упоением слушала оперу. Только сейчас почувствовала она, как соскучилась по театру. Кажется, целую вечность никуда не выходила! Теперь она наслаждалась каждым звуком. Краем глаза она видела, что и Надя увлечена спектаклем.

С удивлением Майя отметила, что ей вовсе не хочется спать, как будто не дежурила сутки: усталость куда — то исчезла.

Во время антракта Надя с Вергизовым направились в буфет, а Майя осталась с Костричкиным в ложе.

— Скажите, Константин Иванович, почему Василий Кузьмич сегодня один?

— А с кем же ему быть? Разве вы не знаете, что семья его погибла во время бомбежки?

— Как много несчастий принесла война, — печально проговорила Майя и умолкла. К ним подходили Вергизов с Надей.

Глядя на майора и Надю, Майя заметила., что между этими двумя хорошими людьми завязались добрые отношения.

После спектакля Костричкин, сославшись на неотложные дела, распрощался.

Вергизов усадил женщин в такси и повез их домой.

А в полночь Вергизов уже был в Комитете, где его поджидал полковник Решетов.

ГЛАВА IX

После смерти жены Андрей Андреевич Якименко переехал в Приморск. Несмотря на многочисленную семью, он на старости лет остался одиноким. Пятеро сыновей и четыре дочери разъехались по стране: каждый жил своей семьей, был занят своими заботами, своими интересами.

Все старания Якименко собрать хоть один раз всю семью вместе кончались ничем. У кого — нибудь из детей обязательно что — нибудь случалось, и план рушился.

А когда умерла жена, Андрей Андреевич уже не мог оставаться в прежней квартире. Все в ней напоминало жену, бередило незаживающую рану. Старик решил переехать в Приморск, тем более, что здоровье его сильно пошатнулось, и врачи все настойчивее советовали морской воздух.

С грустью Андрей Андреевич попрощался с Матвеевым, товарищами по заводской лаборатории, где он проработал столько лет, обменял квартиру и переехал в Приморск.

Здесь Якименко поступил на работу в научно — исследовательский институт приборостроения. Стараясь уйти от грустных воспоминаний, он много времени отдавал работе. Его открытия в приборостроении явились крупным вкладом в науку, и имя доктора технических наук Якименко все чаще стало появляться на страницах отечественной и зарубежной печати.

Но беды не оставляли Андрея Андреевича. Младший сын Валерий уехал в Харьков учиться. Лишенный привычной домашней опеки, он подпал под влияние дурной компании, был замешан в преступлении и осужден. Это окончательно сразило старика. После кровоизлияния у него отнялась правая рука и частично была парализована нога.

Целый год не работал Якименко. Уход за ним взяла на себя близкая подруга его покойной жены Зинаида Ивановна. Она навела порядок в запущенном доме, следила за тем, чтобы Андрей Андреевич вовремя ел, строго соблюдал назначенные режим и диету.

Товарищи по работе часто навещали Якименко на дому, держали его в курсе институтских событий. Они сообщили ему радостную весть. Талантливый инженер Степанковский, которого Андрей Андреевич знал по совместной работе на заводе и очень ценил, разработал новую, более усовершенствованную модель самолета с атомным двигателем. Для этого самолета, обладающего огромной скоростью, требовались соответствующие приборы. Узнав об этом, Якименко потерял покой. Он буквально засыпал директора института, своего старого друга, просьбами поручить ему создание таких приборов.

Всеволод Алексеевич Грибов — директор института, один из видных ученых страны — долго колебался прежде чем дать согласие на то, чтобы Андрея Андреевича, несмотря на возражения лечащих врачей, зачислили в штат института.

Для Якименко оборудовали на первом этаже лабораторию, и он приступил к делу.

Не зря, видно, говорится, что беда не приходит одна. Месяц спустя с Андреем Андреевичем стряслось новое несчастье. Переволновавшись на работе, он слег. Пришлось подчиниться категорическому требованию врачей: два месяца не вставать с постели. Но вот ему разрешили подниматься, и он уже начал мечтать, как возьмется за дело. Директор института, навестив больного, в очень осторожной форме дал понять, что работа, особенно разъезды по городу, Андрею Андреевичу вредны. В институт поступило официальное письмо лечащих врачей, составленное в весьма категорической форме.

На все просьбы и убеждения Андрея Андреевича директор отвечал решительным отказом. Всеволод Алексеевич задержался у Якименко дольше обычного, стараясь как — нибудь утешить старика. Наконец он распрощался и вышел ровной походкой, слегка согнув свое длинное и худое тело, чтобы не стукнуться лбом о притолоку.

Два дня Андрей Андреевич был молчалив и угрюм, не допускал к себе ни врачей, ни Валерия, возвратившегося домой после отбытия наказания. Только Зинаида Ивановна осмеливалась время от времени напоминать ему, что пора обедать или принимать лекарство. Он молча повиновался.

На третий день утром Андрей Андреевич позвонил в институт. Состоялся очень неприятный разговор с директором. Этот разговор был продолжен вечером, когда Всеволод Алексеевич сам пришел к Якименко.

Он сидел у кресла, выпрямившись, точно проглотил аршин, теребил длинные седые усы и спокойно доказывал всю несостоятельность затеи Якименко.

Умный и отзывчивый, Всеволод Алексеевич понимал, что своим отказом обрекает Андрея Андреевича на нравственные страдания; деятельный и энергичный, Якименко не сможет жить без любимой работы. Но директор остался непреклонен.

— Хорошо. В таком случае я буду работать дома, — вдруг решительно заявил Якименко.

— Видите ли, Андрей Андреевич, — после неловкой паузы заговорил директор, — такого прецедента у нас не было…

— А вы, Всеволод Алексеевич, создайте мне условия на дому. Квартира у меня обширная, есть где поместить сейфы, усадить чертежника. Причем чертежник может выполнять только наброски, а схемы будут разрабатываться уже в стенах института при помощи письменных пояснений к ним, которые я постараюсь давать самым подробным образом. К тому же я буду лично давать пояснения руководителю группы. Он ведь может приезжать ко мне. Это же так просто…