Апостоли печально улыбнулся. Заметив по движению губ его, что он молится, я ушел, чтобы не мешать ему.
Через некоторое время я вернулся. Апостоли спал довольно спокойно, но с полчаса спустя у него начался сильный кашель и потом страшная рвота кровью. Во время этого ужасного кризиса бедный молодой человек несколько раз лишался чувств и падал ко мне на руки, он каждый раз думал, что уже умирает, а потом возвращался к жизни с печальной, ангельской улыбкой, какую видывал я только у тех, кому суждено умереть в юношеском возрасте. Наконец часам к двум утра эта страшная борьба между жизнью и смертью кончилась. Жизнь была побеждена и, казалось, просила свою неприятельницу, чтобы ей только дали угаснуть по-христиански.
Рано утром привезли греческого священника, за которым посылали на остров Самос, это была минута чистой радости для Апостоли. Я хотел оставить их одних, но он сказал мне:
– Не уходи, Джон, нам уже недолго остается пробыть вместе.
Потом он рассказал священнику всю жизнь свою, чистую и невинную, как жизнь младенца. Священник был глубоко тронут и, указывая мне одной рукой на умирающего Апостоли, другой на пиратов, которые время от времени заглядывали в двери, сказал:
– Вот те, которые уходят, и вот те, которые остаются.
– Судьбы Божии неисповедимы, батюшка, – сказал Апостоли, – я слаб, и Он призывает меня к себе, чтобы молиться, а сильных оставляет здесь, чтобы сражаться. Вы станете за меня молиться, батюшка, когда я умру, а я буду молиться за наше отечество.
– Будь спокоен, сын мой, – сказал почтенный священник, – я уверен, что скоро у подножия престола Божия ты будешь полезнее для отечества, чем здесь.
– Так я рад умереть, батюшка! – вскричал Апостоли с восторгом. – Я благословляю смерть, если она может принести пользу моему отечеству!
– О, дай Бог! – сказал Константин, входя в палатку и становясь на колени у постели больного.
Священник исповедал его.
И я стал верить близкому возрождению Греции, видя, что молодой человек, старый священник и атаман морских разбойников, отдаленные друг от друга всем пространством от юности до старости и пропастью, разделяющей добродетель с пороком, соединяются между собой таинственными узами, общей любовью, общей надеждой, которую умирающий завещает живым во имя Бога и отечества.
Причастившись, Апостоли стал спокойнее и, как только священник ушел, он просил, чтобы мы отнесли его к дверям. Мы с Константином взяли тюфяк за четыре угла и положили больного у входа в палатку. Он сразу же вскричал, что теперь покров, который уже несколько дней закрывал от него природу, исчез и что он видит и небо, и море Самосское, и даже берег, который нам самим казался легким облаком под первыми лучами восходящего солнца. В глазах его выражалась такая радость, лицо озарилось таким блаженством, что я даже перестал верить, что он умирает, и ожидал чуда. Душа его укрепилась светлой, благодатной надеждой. Я сел рядом с ним, и он стал говорить мне о своей матери, о сестре, но не так уже, как прежде, а как путешественник, который долго был в отсутствии и возвращается домой в твердой уверенности, что все родные ждут его на пороге.
Так прошел целый день, но ясно было видно, что нравственная восторженность увеличивает его физическую слабость. Наступил вечер – один из тех прекрасных вечеров благословенного Востока, когда ветер приносит ароматы бесчисленных цветов, прекрасные розовые облака отражаются в море, а солнце, улыбаясь, покидает землю.
Некоторое время Апостоли уже не говорил и, казалось, был погружен в восторженное созерцание природы, целый день он следил за солнцем и вечером просил меня, чтобы я повернул его лицом к западу. В то время, когда огненный шар дошел уже до гор Андроса, Апостоли как будто ободрился, приподнялся, опираясь рукой, и держался все с большей силой, следуя за ним глазами; наконец, когда солнце совсем скрылось, он протянул к нему руки, проговорил «прощай», и голова его опустилась ко мне на плечо.
Апостоли умер, он умер без кризиса, без потрясений, без страданий, умер, как пламя, которое гаснет, как звук, который исчезает в воздухе, как благоухание, которое парит к небу.
Исполняя его желание, я остриг ему волосы и снял с руки кольцо.
Я просидел рядом с ним всю ночь. Утром привезли с острова Самос двух женщин: они обмыли труп его и натерли благовониями, надели ему на голову цветочный венок, а на грудь положили белую лилию. Потом я пошел с двумя пиратами на вершину холма вырыть могилу на том месте, которое сам он назначил, воткнув в землю ветку олеандра.
Весь день пираты перевозили на свою фелуку товары, бывшие на «Прекрасной Левантийке». Вечером старый священник опять приехал, стал подле постели на колени и начал молиться. Тогда пленных подвели к палатке: они увидели мертвого Апостоли и все заплакали, потому что все любили его, как брата.
По окончании отпевания тело положили в гроб, и четыре пирата подняли его на плечи. Священник пошел вперед, за ним шли два мальчика со свечами, потом несли гроб, позади шли самосские женщины, неся на головах блюда с кутьёй, посредине которой была белая миндальная фигурка в виде горлицы, края блюд были убраны виноградом, фигами и гранатами. У могилы блюдо поставили на труп, пока священник читал литию, потом гроб закрыли и начали заколачивать, а кутью подали всем нам, чтобы помянуть покойника. Вскоре я с растерзанным сердцем услышал, как стукнула о гроб первая горсть земли, брошенная в могилу, за ней последовали другие, отдаваясь глуше и глуше, наконец, когда могилу зарыли, Константин протянул руку и сказал с каким-то диким величием, обращаясь к пленным:
– Усопший брат наш просил меня возвратить вам свободу. Возьмите свой корабль, море для вас открыто, ветер поднимается: ступайте!.. Вы свободны.
Это было прекрасное надгробное слово доброму Апостоли.
Все начали готовиться к отплытию. Пассажиры, радуясь, что отделались одним товаром и шкипером, получив обратно свое судно, не могли надивиться такому неслыханному великодушию в пирате. Признаюсь, я сам стал смотреть на этого человека совсем другими глазами. Фортунат не мог быть на похоронах, поэтому он велел посадить себя у дверей палатки, чтобы, по крайней мере, видеть их издали. Я подошел и со слезами на глазах подал ему руку.
– Да, да, – сказал он, – Апостоли был достойный сын Греции, зато вы видите, что мы в точности исполнили первое обещание, которое он взял с нас, а когда придет пора исполнить и второе, будьте уверены, что мы так же свято сдержим свое слово.
Таким образом, во всех этих сердцах тлело общее пламя, надежда, что Греция со временем будет освобождена.
Качка была уже не опасна для Фортуната, потому что рана его начинала заживать. В тот же вечер его перевезли на фелуку, я последовал за ним, чтобы в точности исполнить обещание того, которого мы покидали одного на этом острове. При последних лучах заходящего солнца оба судна вышли из порта и, повернув в противоположные стороны, удалились от Никарии.
Ветер был свежий, притом мы шли также и на веслах, и потому остров Никария скоро скрылся у нас из виду.
Глава XXIV
Проснувшись на другой день, мы увидели, что идем по Эгейскому морю к группе Цикладских островов. Под вечер мы вышли в пролив, отделяющий Тено от Микони, и вскоре бросили якорь в порту островка мили в три длиной и около мили шириной. Константин сказал мне, что мы простоим тут только ночь, и предложил ехать с некоторыми из его людей на берег, посмотреть, как ловят перепелок сетями, а после прийти к нему ужинать. Узнав, что этот остров, который называется Ортигией, есть древний Делос, я отправился и в час обошел его весь: он необитаем и представляет одни развалины.
Когда я вернулся, Константин и Фортунат ждали меня ужинать. Мы в первый раз сидели за одним столом. Они придали этому ужину некоторую торжественность. Впрочем, с тех пор как я принялся лечить Фортуната, обходились со мной очень хорошо. Вообще в этих двух людях заметна была образованность и деликатность, совершенно противоречащая их ремеслу, и я не раз удивлялся. В тот вечер они были еще ласковее со мной, чем обыкновенно. После ужина, когда слуги два раза обнесли в серебряном кубке самосское вино, подали зажженные трубки и ушли, я стал говорить об этом. Они переглянулись, улыбаясь.
