Читаем без скачивания Экслибрис - Росс Кинг

— Сегодня ночью нам придется по очереди охранять магазин, — сказал я Монку. — Просто на случай того, если у кого-нибудь возникнет искушение попользоваться нашим товаром. — Я положил это грозное устройство на прилавок между нами. — Или на тот случай, если наши друзья пожелают вернуться.

От такой неприятной перспективы глаза Монка еще больше округлились, поэтому я попытался снова подбадривающе улыбнуться — но вышла только вымученная гримаса.

— Отправляйся спать, — мягко сказал я ему. — Я разбужу тебя в два часа.

Но в результате я сам просидел всю ночь. Задавшись целью починить переплеты нескольких книг, я, однако, через каждые десять минут вылезал из-за сшивального станка и, подкравшись к двери, выглядывал на улицу, чтобы убедиться в полнейшем спокойствии, напрягал слух, стараясь уловить звуки крадущихся или затихающих вдали шагов. Но там не было никого, за исключением ночного сторожа, старика-подагрика, который едва ли являлся надежной охраной. К тому же я заметил, что он полуслеп. Один его глаз был затянут пленкой, как у мертвой рыбы, а другой он строго вытаращил на меня и посоветовал отремонтировать дверь, дабы не подвергать излишнему искушению бедные грешные души. С тем он и поплелся дальше, помахивая своим фонарем.

Только когда восток озарился рассветными лучами, я покинул сшивальный станок и разбудил Монка. Еле дотащившись наверх до своей кровати, я наконец позволил себе подумать о тех трех одетых в черное фанатиках, которые убили в Париже лорда Марчмонта. Неужели это были те же люди? Вполне возможно… однако какой в этом смысл? Если убийцы были агентами Генри Монбоддо, как подозревала Алетия, и если Монбоддо теперь завладел рукописью, как я обнаружил, то что они могли искать на моих полках? Может, они состояли на службе у кого-то другого, может даже у самого кардинала Мазарини. Я забрался в кровать и попытался уснуть. Есть еще много вещей, сказал я себе, которые мне хотелось бы узнать.

Усталый, но растревоженный, я пролежал без сна на боку несколько часов, глядя в стену, прислушиваясь к шебуршанию точильщиков, грызущих ее изнутри. Внезапно этот привычный звук показался угрожающим и зловещим, словно бы насекомые пожирали балки и опоры той благопристойной жизни, которую я для себя построил. Казалось, моя «Редкая Книга» вот-вот рухнет и я полечу вверх тормашками в реку, которая бурлит шестью футами ниже, под Лондонским мостом.

Глава 10

Выйдя из пресноводной Эльбы у Куксхафена, «Беллерофонт» взял курс на восток — мимо Фризских островов, мимо заснеженных солончаков и дамб, мимо песчаных отмелей и молов, выступающих из седых морских вод, точно ребра. Почти целые сутки судно держалось мелкой воды, десяти фатомов под килем, пока наконец на рассвете следующего дня не удалилось от побережья Голландии, прибавило парусов, поймало ветер и, взяв курс на юго-запад, развернулось носом к Англии. Часа через два капитан Квилтер, стоя на своем мостике, уже видел ее берега в подзорную трубу. Все шло по плану. Он опустил трубу и сунул ее обратно в карман штормовки. Через восемь часов, если все пойдет хорошо, они прибудут в Нор и, бросив якорь, отправятся в «Альбатрос».

Но с того мгновения больше ничего не шло хорошо. Позже, осознав, в чем корень всех несчастий, капитан Квилтер проклянет не только свою собственную алчность — желание разбогатеть еще на пару тысяч рейхсталеров, — но пуще того невежество своей команды. Это невежество не касалось их морской выучки — он нанимал лишь опытных и умелых людей, — но то было дремучее невежество, питающее наихудшие суеверия в людях, предоставивших себя на волю суровой стихии. Да, моряки жутко суеверный народ, нельзя было не учитывать этого факта. Квилтер видел их странные ритуалы в «Золотой грозди»: они покупали у старой карги, постоянно снующей в портовых тавернах, ужасные амулеты на счастье — сорочки новорожденных. Эти люди верили с какой-то чудной и недостойной верой, что эта высушенная плева (на самом деле, как подозревал Квилтер, это был мочевой пузырь свиньи) спасет их от смерти в водах морских. А однажды, когда «Беллерофонт» попал в полный штиль в Двинской губе, он заметил собравшуюся украдкой компанию, которая бормотала какие-то заговоры, а потом размахивала метлой над полуютом, словно именно такое помахивание, а не (как известно любому образованному человеку) движение звезд в небесах, или вращение Земли, или сближение планет, или затмение, или восход Ориона и Арктура, или полдюжины других небесных явлений, которые находятся вне досягаемости для усилий слабого человека с метлой, могут заставить измениться такую могучую и непредсказуемую стихию, как ветер!

Так же, разумеется, было и с колокольным звоном. Далекий, почти призрачный перезвон, который слышали на верхней палубе, когда «Беллерофонт» выходили из Куксхафена, — якобы верный знак того, что корабль и его команда попадут в беду, ибо нет более ужасного предзнаменования для моряка, чем звон церковных колоколов в море. В тот же день корабельный врач вылез из кубрика и доложил, что три матроса слегли с лихорадкой. Через два поворота песочных часов доложили, что заболела еще группа матросов, но к тому времени капитана Квилтера уже тревожили более серьезные опасности.

Что, размышлял он позднее, вызвало на сей раз ветер и в итоге сдернуло колдунчик с линя на палубу, когда солнце уже взошло в конце утренней вахты? Никто, однако, не обратил на это внимания, поскольку небо было ясным и чистым, ветер устойчивым, и большая часть команды — та, что не заболела, — сидела на тросовых талрепах в нижних кают-компаниях и усердно резалась в карты. Но постепенно на восточный горизонт навалился штормовой фронт, словно тень приближающегося исполина, и начал свое неумолимое и иссиня-черное наступление по небу. Палубные бимсы громко заскрипели, и вода заливалась через бортовые отверстия. И вот первая пенная волна перевалилась через нос на палубу, сопровождаемая обжигающими каплями дождя. Через пару секунд трапы и палубы огласились топотом бегущей по своим местам команды. Гардемарины уже стояли на коленях на шкафуте, силясь открыть шпигаты, а следующие, успевшие выбраться из люков, уже карабкались вверх по раскачивающимся выбленкам. Пока они спешно пытались совладать с парусными рифами — Пинчбек снизу орал им приказы, — первые оленьи рога молнии прокололи небо.

Удача, спасшая эту команду от Сциллы Двины и Харибды Белого моря, казалось, теперь покинула ее. Накричавшийся до хрипоты Пинчбек обеими руками вцепился в грот-мачту, но огромная волна, обрушившаяся на среднюю часть судна, отшвырнула его к борту, как пьяного забияку. Он поднялся — и тут же вновь его сбило с ног, когда корма резко пошла вниз, а на палубу полуюта хлынула ледяная вода. Людей понесло на корму со шкафута, сбивая их с ног, точно кегли. Затем нырнул нос, бушприт врезался в воду, и люди покатились в обратном направлении. Обычные действия сменились паникой, когда вдогонку мечущимся по палубе людям полетел сразу десяток отчаянных приказов. «Право руля!» «Отставить!» «Лево руля, круто к ветру!» Трое матросов бросились к румпелю, который крутился и вырывался из рук, как дикая лошадь, штуртрос обжигал руки и даже сломал одному из них запястье. «Круто в подветренную сторону!» «Так держать!» И напоследок, когда один из верхолазов, раскинув руки, пролетел вниз и его крик затерялся в порывах штормового ветра, — «Человек за бортом!».

Со стихией не поспоришь, оставалось только убрать все паруса и молиться. Стоя на ходящем ходуном юте с подветренной стороны, капитан Квилтер в беспомощном гневе наблюдал, как стремительно разворачивается, словно свиток, небо над головами старающихся изо всех сил верхолазов, над верхушками корабельных мачт, как уплотняющаяся стена дождя почти стирает их очертания. Он рассматривал этот шторм как личное оскорбление, такое же наглое и приводящее в ярость, как атака пиратского корабля испанцев. И ведь не было никаких предупреждений: ни тройного кольца вокруг луны сегодня на восходе, ни гало вокруг Венеры на вчерашнем закате, и даже буревестники не кружили над кораблем, как положено за полчаса до шторма, — ни одной из тех примет, по которым, исходя из большого опыта Квилтера, обычно предсказывали зловещие перемены погоды. Стихия играла не по правилам.

И вот, поскользнувшись на залитой водой палубе, капитан грохнулся на спину, и вдобавок бесхозное ведро больно ударило его по лодыжке. Он поднялся на ноги и, в очередной раз выругавшись, отправил ведро за борт. Потом отбросил в сторону мокрую карту, залепившую ему лицо. Она выпорхнула за борт, как безумная чайка, и сквозь пелену дождя капитан вдруг увидел маячивший с подветренной стороны берег — сейчас скорее опасный, чем спасительный. Выжить во льдах Архангельска и Хаммерфеста, мрачно подумал он, только чтобы разбиться вдребезги у своих родных берегов!