Читаем без скачивания Утонченный мертвец (Exquisite Corpse) - Роберт Ирвин

А потом я вдруг понял, что надо делать. Проиграть грезы юности в лицах, придать им хотя бы подобие воплощения -это возможно. Главное, чтобы хватило смелости. Угрожая Лже-Кэролайн шпагой, я заставил ее подняться по лестнице. Когда мы выбрались на улицу, я увидел, что мы находимся между Лестер-сквер и Национальной галереей. Я поймал такси, затолкал Лже-Кэролайн на заднее сидение, сам забрался в машину и назвал водителю адрес в Свисс-Коттедже. Лже-Кэролайн продолжала стонать, но я ободряюще ей улыбнулся и сказал:

– Если будешь пай-девочкой, у тебя еще остается шанс получить деньги.

Ее стоны слегка поутихли, но только слегка. Однако таксист словно и не замечал, что с ней что-то не так.

– Свисс-Коттедж. Это будет вам стоить. Многие жалуются, что такси – это дорого, – заявил он. – Ну, так и бензин нынче дорог. Люди этого не понимают. А почему он такой дорогой? Ну, бензин? Потому что мы так до сих пор и воюем. Вот чего мы полезли в войну в Корее? Мало нам двух мировых войн в одном веке?! А корейцы пусть сами воюют, если им так прижало…

Пока таксист излагал нам свою точку зрения на корейцев, китайцев, японцев и русских, я вырезал в маске дырки для глаз (все-таки полезная штука: трость с выкидной шпагой; сегодня она пригодилась мне уже не раз). Потом я вновь надел маску и котелок, и меня вдруг охватило загадочное ощущение удовольствия. Я называю его загадочным, потому что я вовсе не сразу определил его скрытый источник, хотя это было действительно странное чувство, и мне хотелось понять, откуда оно происходит. А потом я вдруг вспомнил, как в детстве мой гувернер показывал мне эпизоды из приключенческого сериала «Приключения Зорро» на импровизированном экране у меня в детской, наполненной роскошью и одиночеством. Да, вот оно! В котелке, в черной маске, с сияющей шпагой, я стал воплощением благородного мстителя, английским Зорро! Ура! Ура! Романтика и приключения еще не исчезли из этой жизни! Они по-прежнему здесь, со мной! Ура!

Когда мы приехали на место, и я достал кошелек, чтобы расплатиться с таксистом, Кэролайн обратилась к нему слабым голосом:

– Помогите. Пожалуйста, помогите мне! Но таксист ее не услышал.

– Я ж говорил, что оно выйдет недешево. И помяните мои слова, китайцы еще о себе заявят. Было очень приятно с вами поговорить. Сразу видно, что вы человек толковый. Всего хорошего.

Я постучался в дверь доктора Уилсона эфесом шпаги. К этому времени мелкая изморось уже превратилась в почти настоящий дождь. Нам пришлось ждать достаточно долго. Наконец, в доме зажегся свет, и доктор Уилсон открыл нам дверь. Было еще не так поздно, и поэтому я удивился, когда увидел, что добрый доктор вышел к нам в пижаме.

– Добрый вечер, доктор Уилсон. Прошу прощения, если поднял вас с постели. Позвольте представить вам Кэролайн, ту самую женщину, которой, по-вашему, не существует. Кэролайн, это доктор Уилсон, мой психоаналитик.

Лже-Кэролайн взглянула на доктора Уилсона с безысходным отчаянием, а потом нервно кивнула и выдавила:

– Очень приятно.

Но доктор не обращал на нее внимания. Он смотрел на меня, грозно нахмурившись.

– Мы можем войти? – спросил я, размахивая клинком. – А то здесь как-то мокро. Кэролайн все-таки согласилась выйти за меня замуж. Это надо отметить. У вас не найдется чего-нибудь выпить? Мы пришли, чтобы внести в вашу скучную серую жизнь немного красок и капельку чуда.

Я собирался развить эту тему: о чудесном, которое есть в жизни каждого, но не каждый умеет его разглядеть, – но тут на лестницу вышла жена доктора Уилсона, дородная дама в плотном стеганом халате и с бигуди. Увидев меня с саблей и в маске, она завопила дурным голосом. Лже-Кэролайн тоже принялась кричать. В соседних домах зажглись окна. Кто-то, должно быть, позвонил в полицию. Полиция приехала, когда мы только-только уселись за стол и разлили вино, и я настойчиво уговаривал Лже-Кэролайн рассказать доктору Уилсону и его уважаемой супруге о том, как она работала машинисткой в меховой компании.

Мне были предъявлены обвинения по целому ряду статей: вооруженное нападение, насильственное похищение, словесное оскорбление и угроза физическим насилием, – и взяли под стражу. Мой адвокат утверждал, что поскольку меня не обвиняют в поджоге судостроительной верфи (что является наиболее тяжким преступлением), я, вероятно, отделаюсь штрафом. Но он ошибся. Меня осудили и приговорили к трем месяцам лишения свободы. Единственным утешением мне послужило, что судебный психиатр, который обследовал меня накануне слушания дела, признал меня абсолютно вменяемым и нормальным. Когда его заключение было зачитано на суде, я одарил доктора Уилсона лучезарной улыбкой.

Срок наказания я отбывал в Брикстоне. И хотя в тюрьме у меня почти не было времени на то, чтобы спокойно подумать, именно там мне пришел в голову замысел этой книги, этих анти-воспоминаний – открытого письма Кэролайн. Я рассказал все без утайки. Я был предельно откровенен. Я предстал перед ней обнаженным – нет, больше, чем обнаженным. Я собственноручно содрал с себя кожу, освежевал себя заживо.

Кэролайн. «Как бы страстно и пылко ни твердил ты любимое имя, все равно пройдет время, и эхо его неизбежно затихнет вдали». Так сказал викторианский поэт и эссеист Уолтер Сэвидж Лэндор. Кэролайн, Кэролайн, Кэролайн, Лэндор, старый дурак, ошибался. Твое имя по-прежнему обжигает мне сердце. Эта книга – последняя попытка сотворить волшебство, околдовать тебя и вернуть. Кэролайн, Кэролайн, Кэролайн, без тебя я – ничто, моя жизнь без тебя была как бессмысленная история.

Глава пятнадцатая

Эта книга – которая, на самом деле, писалась сама собой, -вышла в свет осенью 1952-го года. Критики приняли ее странно. В основном, книга их озадачила. Отзывы были двойственными и невнятными. Сирил Коннолли в «The Observer» охарактеризовал меня как «одинокую фигуру, уныло бредущую по кромке прибоя среди обломков сюрреализма, выброшенных на берег» и «непривлекательным сочетанием Питера Пэна и капитана Крюка». По мнению Коннолли, «Каспар сочетает в себе непробиваемый эгоцентризм первого и абсолютную моральную беспринципность второго. Однако он очень удачно передает характер творческой деятельности отдельной сюрреалистической группы, занимавшейся экспериментами в области литературы и изобразительного искусства, равно как и дух того периода в целом. К счастью, и группа, и сам период благополучно остались в прошлом». Самый лучший отзыв появился в «The Times Literary Supplement». Анонимный рецензент был во многом согласен с Коннолли, но он все-таки похвалил мою книгу за ее «потрясающую искренность и за глубинное проникновение в искаженное восприятие реальности, которое тоже по-своему интересно». За исключением еще нескольких кратких поверхностных отзывов и открытки от Клайва, в которой он уведомлял о полном разрыве наших с ним отношений, никаких других откликов на книгу не было. То есть, не было поначалу.

Я продолжал писать картины, и они продавались все лучше и лучше, и еще я обнаружил, что если картины, которые я продал еще до войны, вновь оказывались на рынке, теперь за них предлагали значительно более солидные суммы. Я узнал от одного галерейщика, что сразу несколько моих работ были куплены неким посредником и переправлены в Аргентину -вероятно, в коллекцию Хорхе Аргуэльеса. Картины из цикла сюрреалистической геральдики продолжали пользоваться большим спросом, но я решил закрыть серию, поскольку идея утратила новизну, и я чувствовал, что скоро начну повторяться.

Практически одновременно с выходом в свет моей книги я закончил картину, которую можно определить лишь как антиавтопортрет: портрет «себя не с собой» в роли писателя. На этой картине я изобразил себя с ручкой в руке, сидящим за столом перед раскрытой тетрадью и глядящимся в зеркало, которое стоит на столе. Из сумрака на заднем плане проступает другой Каспар, Doppelganger* писателя, художник с палитрой и кистью, стоящий перед мольбертом, и этот второй Каспар тоже смотрится в зеркало. Лицо у обоих – одно и то же, и все-таки вполне очевидно, что художник, работающий над портретом, и писатель, сочиняющий историю о художнике – это два разных человека.

Когда портрет был закончен, я вышел на новый экспериментальный этап. По прошествии стольких лет, как говорится, «и тощих, и тучных», пережив тяжкие времена и добившись признания и успеха, я осознал, чего стою, и понял, что не дотягиваю до Пикассо, Магритта и Макса Эрнста. Я был второразрядным художником. Безусловно, второй разряд – это вовсе не плохо, и все же… Меня уже очень давно привлекала мысль, что надо вернуться к основам, начать все с нуля, овладеть новыми навыками и умениями. Но в моем возрасте и при моей, в общем, довольно широкой известности, было бы как-то нелепо обращаться в художественное училище – скажем, в школу Слейда или в Камберуэлл – с просьбой принять меня как студента. А потом меня вдруг озарило: ведь я могу вызвать учителя к себе, даже не выходя из дома! За последние два-три года визуальное воздействие Бельзена на мои гипнагогические видения постепенно сошло на нет, и хотя иногда они все-таки появлялись – гнетущие образы узников концлагерей, серые медленные колонны, уходящие в бесконечность, – теперь это случалось все реже и реже.