А тут еще я посещаю на Берлинер Штрасе «Клинику доктора Лемана». Стараюсь неприметной мышкой проскочить в кабинет самого доктора. Насколько это мне удается — мышкой, — не могу судить. Мы с Петером сидим против ДРУГ друга: он за рабочим столом, я — на удобном диванчике; мы разговариваем, а сотрудницы Петера по разным поводам, иногда явно измышленным, с любопытством заглядывают в кабинет. Петер любезен со своими подчиненными. И еще — он демократ.
Клиника меня впечатляет.
— Доктор Леман — это ты? — осторожно шучу я.
— Увы, это я! — смеется Петер, но заметно, что он страшно горд. — Так много работы, что почти не остается времени для тебя! Но я надеюсь, это временные трудности…
Он дает мне халат и шапочку и ведет по клинике. Наверное, решил одним махом удовлетворить любопытство и мое, и сотрудников.
Всюду ловлю на себе доброжелательные, заинтересованные, приязненные взгляды. Стараюсь держаться соответственно: я — сама учтивость. Не знаю, как это называется здесь, но где-нибудь в России сказали бы: «Мама» пришла!».
Впрочем, какая я «мама», если я Петеру не жена?..
Кажется, здесь, в клинике, меня впервые посещает эта мысль: кто я для Петера? И меня почему-то неприятно удивляет открытие: мы с Петером ни разу не говорили на эту тему…
Клиника у доктора Лемана небольшая: две звукоизолированные сурдокамеры (camera silens), пара кабинетов врачей, сестринская, четыре палаты и еще два-три каких-то кабинета. В целом — один этаж какой-то крупной клиники, как будто общего терапевтического профиля.
Но клиника Петера очень дорогая. Она прямо-таки напичкана аппаратурой. Аудиометры, барокамеры, компьютеры… и много всякого, назначение чего мне не известно. Вроде бы даже есть электронный микроскоп. Это меня поражает. Я так понимаю, что Петер занимается не только лечением, но и наукой.
Осмотрев все эти чудеса современной техники, я начинаю смотреть на Петера с еще большим уважением.
Я даже укоряю себя:
«Как мы с Кандидатом могли так легкомысленно, так глупо наехать на этого исключительного человека в одном из темных переулков Петербурга?»
В выходные дни Петер везет меня в Дрезден. Он знает, я давно хочу посмотреть всемирно известную Дрезденскую картинную галерею. И «Сикстинскую мадонну» Рафаэля, в частности.
После Дрездена заезжаем в Чехию, здесь Петер угощает меня очень вкусным пивом: и темным, и светлым, и еще каким-то. От пива у меня приятно кружится голова… Мы в обнимку гуляем по Праге, любуемся зданиями, памятниками, мостами.
Стоит такая чудная осень!..
На следующие выходные едем в Айзенах. Петер знает, как я уважаю Баха. И везет меня на родину композитора. В доме Баха мы даже слушаем концерт. Поет Адель Штольте. Меня трогает за сердце ее сопрано. Конечно, и окружение оказывает влияние. Очень интересно звучит маленький органчик. Исполняются только баховские произведения.
Потом мы с Петером обозреваем окрестности со стен Вартбурга. С высоты птичьего полета город Айзенах очень красив: сплошная зелень, уже кое-где подернутая желтизной, и — черепичные крыши. Очень милы кривые узкие улочки, маленькие уютные площади…
Мы поднимаемся на древнюю зубчатую башню.
Здесь Петер целует меня. Этим поцелуем он как бы знаменует наше восхождение на высоту. Вокруг нас в сей миг только небо. И меня не оставляет ощущение, что поцелуем нашим любуется весь мир.
Переночевав в отеле, мы возвращаемся в Лейпциг.
Петер едет быстро, в салоне тихонько играет музыка. Пейзажи — один красивее другого — мелькают за окном. Покрытые лесом холмы, ухоженные деревеньки с будто игрушечными домиками и садами. Кое-где старинные замки, прекрасные города — Эрфурт, Веймар…
Налюбовавшись видами из окна, я начинаю поглядывать на Петера.
«Любопытно, как он отнесется к известию о том, что я беременна? И когда ему об этом сказать: сегодня? завтра? через месяц?.. И вообще: такие известия следует преподносить с расчетом или сразу после того, как станет известно тебе самой?»
На поставленные вопросы не могу дать себе ответов.
Мне хорошо, уютно в машине; спокойно и надежно рядом с Петером…
Однако в эту минуту отчего-то очень хочется домой… Не в Лейпциг — в Петербург, в свою маленькую однокомнатную квартирку, на свою крохотную кухоньку; хочется увидеть милых сердцу подруг — нагрянуть вдруг к ним в общежитие; и очень тянет в театр; даже девушки из курилки не кажутся мне сейчас — издалека — чересчур противными (просто они идут на поводу у своих слабостей, а во всем остальном они — обычные, даже где-то симпатичные девушки)…
Странное у меня, конечно, настроение! Или я утомлена дорогой, или в организме моем происходят некоторые перестроечные процессы в связи с беременностью… но мне почему-то очень хочется покапризничать. И еще очень хочется обидеться за что-нибудь на Петера. Хотя бы на то, что он ведет себя всегда столь продуманно, предупредительно, корректно, — ведет себя так безупречно, что даже не дает повода обидеться на него. Бессмыслица, конечно: обижаться на идеальное поведение; глупо: для собственного удовольствия искать царапину на полированном столе. Но такое уж настроение у меня! И я ценой немалых усилий подавляю в себе желание как-нибудь придраться к моему Петеру.
Он бросает на меня сочувственный взгляд:
— Устала?
Я молча пожимаю плечами.
Петер кивает на сумку на заднем сиденье:
— Хочешь чего-нибудь выпить? Чуть-чуть алкоголя не помешает: сразу ощутишь прилив сил…
Я опять пожимаю плечами, подавляю нарастающее во мне раздражение: «Он такой обходительный и чуткий — прямо спасу нет! Хоть беги от этого идеала!». Будь я сейчас где-нибудь дома, в уединении, — ей-богу, разрыдалась бы. Так мне отчего-то становится грустно! И так жалко себя!
— Нет, не хочу… — отвечаю и отворачиваюсь.
— А я устал…
После Бад-Дюрренберга Петер сворачивает с шоссе и заезжает на специальную стоянку, глушит мотор.
Мы сидим, смотрим вперед на огороженный изгородью лес и молчим. Потихоньку начинает накрапывать дождик. Капли чуть слышно ударяют по лобовому стеклу и скатываются на капот. Я слегка приоткрываю окно. Нежный звук дождя успокаивает меня. И мне не хочется уже капризничать.
Петер поворачивается ко мне, садится поудобнее:
— Помнишь, как мы с тобой ездили за грибами?
Такое милое воспоминание. От него словно бы повеяло теплом!
Я уже улыбаюсь:
— Мы пол-леса обошли с большими-большими корзинами и нашли всего один гриб.
Петер смеется:
— Кстати, а куда он потом делся?
— Я засушила его. На память… Он лежит у меня на кухне в картонной коробке. И я когда-нибудь его съем.
