Мои уроки итальянскою начались. И ночь была бессонной, или почти бессонной.
Рандеву было назначено на следующий вечер на том же самом месте, у «Дони», потому что я уже нашел квартиру на Виа Аурора и готовился на следующий день переселяться в нее.
Можно ли быть грязным стариком в тридцать пять лет? Мне казалось, что я произвожу именно такое впечатление.
Эта книга — катарсис пуританского чувства вины. «Всякое хорошее искусство — это нескромность». Не буду уверять вас, что эта книга — искусство, но ей придется быть нескромной, раз уж она имеет дело с моей взрослой жизнью…
Я, конечно, мог посвятить всю эту книгу обсуждению искусства драмы, но как это было бы скучно…
Она наскучила бы мне до смерти и получилась бы очень, очень короткой — по три предложения на странице с очень большими полями. Пьесы говорят сами за себя.
Жизнь той зимой в Риме была золотым сном — я имею в виду не только Рафаэлло, мимозу и абсолютную свободу. Здесь остановимся: я имею в виду абсолютную свободу, Рафаэлло, мимозу, letto matrimoniale и фраскати, но только когда я заканчивал утреннюю работу.
У меня все было прекрасно организовано. Рядом с кроватью была кнопка звонка, и когда я просыпался, а Рафаэлло все еще спал рядом со мной, я нажимал на нее. В дверь стучала padrona[53], очень милая дама по имени Мариелла, и я заказывал ей завтрак — яйца, бекон, тостик для Рафаэлло и только caffe latte[54] для себя.
Рафаэлло в это время уже щеголял в новом костюме, в новом пальто, в новых ботинках и давно уже не жил дома под пятой у жестокого отца. Одну ночь он спал со мной, другую — в маленьком pensione[55].
Мои друзья спрашивали меня: «Сегодня чья ночь, Рафаэлло?» — или я мог пойти курсировать с ними…
Помню, как однажды утром я принимал одну журналистку, когда мы с Рафаэлло только что встали с постели. Я разговаривал с ней в своей гостиной; Рафаэлло спокойно сидел в уголке и ел свою яичницу с беконом и тостик.
А через день или два в римской газете появился гигантский заголовок: «La Primavera Romana di Tennessee Williams»[56], и там упоминался giovane[57] в углу, который ел свой завтрак — так начался долгий период моей личной известности (и дурной славы) в Риме, который, без сомнения, продолжается по сей день.
Хозяйка, Мариелла, считала меня чокнутым, потому что в те дни диалоги я сочинял, зачитывая их вслух, расхаживая по комнате с чашкой кофе в руках.
Я до сих пор, когда пишу диалоги, читаю их вслух: это помогает мне понять, как они будут звучать со сцены.
Строчка из «Камино реал» (то есть, две строчки, конечно):
Казанова (Камилле): Дорогая моя, тебе надо научиться вносить знамя Богемы во вражеский стан.
Камилла (Казанове): У Богемы нет знамени, она живет из милости.
Сейчас двадцать минут четвертого, но я буду продолжать писать, пока не настанет время доить коров — если в Новом Орлеане есть коровы.
Каждую неделю я получаю по несколько просьб о финансовой помощи. На этой неделе ко мне обратился молодой красивый манхэттенский проститут. Он просил двести долларов, чтобы уехать за границу.
Еще одна просьба — от моего друга, который хочет, чтобы я послал ему шестьдесят баксов, чтобы увеличить фотографию со мной и Дейв Деллинджер.
Сейчас я не в том положении — финансовом и духовном — чтобы удовлетворять просьбы тех, кто рассматривает меня только как источник дополнительного дохода.
Я никогда не мог получить медицинскую страховку, поэтому должен был оплачивать все свои счета от врачей и хирургов, и сейчас прошло три месяца с тех пор, как я набрался смелости ежемесячно знакомиться с состоянием своего финансового счета.
Мне очень нужны друзья, но даже в шестьдесят один год я не хочу их покупать. Но крайней мере, в настоящее время я чувствую себя, как старая Флора Гофорт: «Молочный фургон не останавливается больше здесь»[58].
В Риме зимой 1948 года на улицах было очень мало частных автомашин, и вскоре после моего переселения на Виа Аурора я купи/i старый джип у американского солдата, отправлявшегося домой в Штаты. Среди бесчисленных болезней машины был прогоревший глушитель, и когда я ехал по Виа Венето, джип ревел, как взлетающий реактивный самолет. Вся улица глядела на меня в ярости, когда я проезжал мимо. Теми ночами, когда Рафаэлло не было на службе, я приобрел привычку не вылезать из этого джипа до самого рассвета — пока не напивался. На рассвете я приезжал на площадь Св. Петра molto umbrlaco, что значит пьяный в стельку, и заставлял джип проезжать через сносимые ветром струи фонтанов — чтобы остудить голову — до тех пор, пока не промокал до нитки, и только потом ехал домой.
При сегодняшнем движении в Риме потребовался бы час, чтобы вернуться домой с этой развеселой экскурсии. Частенько я в джипе бывал не один, и мои спутники далеко не так веселились от такого купания, как я. Но тогда, в те дни, Americano[59] мог позволить себе все, что ему заблагорассудится.
Ближе к весне 1948 года на римской сцене стали появляться некоторые мои знакомые — известные американцы.
Однажды вечером на приеме, устроенном то ли Генри Макилхенни из Филадельфия, знаменитым покровителем искусств, то ли Сэмом Барбером, прославленным композитором, в барочном помещении Американской академии, я познакомился с молодым Гором Видалом. Он только что опубликовал бестселлер «Город и колонна» — один из первых гомосексуальных романов в их длинном ряду. Я не читал его, но знал, что он возглавляет список бестселлеров, и что в нем затрагивается «запрещенная тема».
Гор был очень красивым парнем лет двадцати четырех, и меня покорили и его ум, и его внешность. Мы быстро обнаружили, что у нас общие интересы, и проводили вместе очень много времени. Не воображайте только, что я намекаю на роман. Мы просто наслаждались разговорами, вместе веселились, вместе ездили на джипе по городкам «Divina Costiera»[60], таким, как Сорренто и Амальфи.
Мне кажется, в тот сезон мы ездили даже во Флоренцию, и нас развлекал необыкновенный старый эстет — Беренсон.
А однажды Гор взял меня в монастырь голубых монашенок где мы познакомились с великим философом и эссеистом, в то время восьмидесятилетним полуинвалидом, Сантаяной. Он выглядел святым джентльменом. У него были все понимающие теплые карие глаза, он обладал тонким юмором. Свое состояние Сантаяна принимал без капли жалости к себе и без огорчения. Эта встреча позволила мне немного смириться с человечеством и совсем избавила меня от страха перед концом творческой жизни. Его благородство и внутренняя доброта сильно напомнили мне моего деда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
