Читаем без скачивания Избранные произведения - Осаму Дадзай

— Все люди умирают…

Обезьяний остров

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Представляете себе, какая тоска овладела мной, когда после долгого путешествия по бескрайнему морю я очутился на этом острове? День то был или ночь, не знаю: остров спал, окутанный густым туманом. Щуря глаза, я старался увидеть, что окружает меня. Вокруг, образуя неожиданные подъемы и спуски, громоздились бесконечные глыбы голых камней, кое-где призрачно чернели разверстые пасти пещер. Может быть, это гора? Ни травинки…

Пошатываясь, я двинулся вдоль камней. Время от времени ветер приносил чьи-то голоса. Кто это? Волки? А может быть, медведи? Долгий путь так утомил меня, что я забыл об осторожности и шагал по острову, ни на что не обращая внимания.

Его однообразие поражало. Я шел и шел вперед, а под ногами оставалась все та же каменистая дорога. Справа — горный склон, слева — что-то вроде обрыва. Над обрывом — ровная тропа шириной приблизительно в шесть сяку.

Буду идти, пока есть дорога. Растерянность и несказанная усталость придавали мне мужество, ничто на свете не могло испугать меня.

Кажется, я прошел уже с пол-ри? Но ведь ото то самое место, откуда я отправился в путь! Очевидно, дорога шла вокруг горы. Стало ясно, что остров гораздо меньше, чем мне показалось сначала.

Туман постепенно рассеивался, и уже можно было разглядеть вершины, нависающие прямо над головой. Их было три. Средняя — круглая, около тридцати четырех дзё высотой, вся из плоских разноцветных камней. С одной стороны от нее, после пологого спуска торчал каменистый пик. С другой — отвесный склон примерно у середины соединялся с большим холмом. Из расщелины между средней вершиной и холмом падала узкая струя водопада. Камни вокруг водопада, как, впрочем, и весь остров, были черными и влажными от тумана. Два дерева. Одно возле расщелины. Похоже на дуб. Другое — на холме. Странное какое-то, с толстым стволом. Оба засохшие.

Некоторое время я бездумно стоял, вглядываясь в этот унылый пейзаж. Туман постепенно рассеивался, и вот уже из-за средней вершины показалось солнце. Мокрая от тумана вершина засверкала в его лучах. Утреннее солнце! Я по запаху могу отличить утреннее солнце от вечернего. Значит, сейчас рассвет.

Ощутив прилив бодрости, я решил забраться на гору. С первого взгляда она казалась крутой, но, начав взбираться, я обнаружил на склоне аккуратные ступеньки — влезать было нетрудно. Вскоре я добрался до расщелины.

Сюда падали прямые солнечные лучи, и на щеках чувствовалось легкое дуновение ветра. Я подошел к похожему на дуб дереву и сел. Но дуб ли это? Может быть, железное дерево или пихта? Запрокинув голову, посмотрел вверх. Несколько тонких высохших веток тянулись к небу. Нижние, до которых можно дотянуться рукой, безобразно обломаны. Заберусь-ка я на дерево.

Свист урагана зовет меня.

Наверное, ветер. Я начал карабкаться вверх по стволу.

Зовет меня, но узник я.

Почему-то всегда, когда очень устаешь, начинают чудиться всякие голоса. Вот и верхушка. Я потряс сухие, шуршащие ветки.

И безотрадна жизнь моя.

Сухая ветка подо мной с хрустом обломилась. Не удержавшись, я рухнул вниз.

— Ну вот, сломалась.

На этот раз голос раздался прямо над головой. Цепляясь за ствол, я поднялся и растерянно оглянулся. Ах! Дрожь пробежала по спине. По крутому склону, сверкающему золотом в лучах утреннего солнца, медленно спускалась, приближаясь ко мне, огромная обезьяна. Мне стало страшно, но, преодолевая страх, я громко позвал:

— Иди сюда! Это я сломал ветку.

— Это мое дерево.

С этими словами спустившаяся с горы обезьяна подошла к водопаду. Это был очень крупный самец. Я приготовился к обороне. Солнце слепило ему глаза, он наморщил лоб, пристально разглядывая меня. Потом, оскалив белые клыки, рассмеялся. Я разозлился:

— Смешно?

— Смешно, — ответил он. — Ты, наверное, откуда-нибудь из-за моря?

— Да, — кивнул я, разглядывая узор водяных брызг, клубившихся вокруг водопада.

Мне сразу вспомнилось долгое, утомительное путешествие, мучительно тесный ящик.

— Море очень большое, верно? Не знаю только, как оно называется.

— Верно, — опять кивнул я.

— Вот и я оттуда, — пробормотал он и, зачерпнув воды, выпил.

Не помню, как именно это произошло, но вскоре мы сидели рядом.

— Да, мы с тобой земляки. Впрочем, это с первого взгляда видно. У нас в стране у всех уши красные. — И он сильно дернул меня за ухо.

Разозлившись, я схватил его за руку. Переглянувшись, мы рассмеялись. Почему-то я почувствовал облегчение.

Где-то совсем рядом послышались дикие вопли. Я оглянулся: толпа волосатых обезьян с толстыми хвостами, расположившись на вершине холма, лаяла в нашу сторону. Я вскочил.

— Не обращай внимания, эти твари нам не страшны. Это хоэдзару — лающие обезьяны. Они каждый день на рассвете облаивают солнце.

Я продолжал стоять, растерянно озираясь. На всех вершинах горы собралось множество обезьян; выгнув спины, они нежились в лучах утреннего солнца.

— Это что, все обезьяны?

— Разумеется. Только они не такие, как мы с тобой. Из других мест.

Переводя взгляд с одной на другую, я внимательно разглядывал их: одни, распушив белую шерсть, кормили грудью детенышей; другие, задрав к небу большие красные носы, пели что-то непонятное; третьи совокуплялись, вертя прекрасными полосатыми хвостами; четвертые озабоченно прогуливались взад и вперед с хмурыми мордами…

— Где мы? — шепотом спросил я.

Он ответил, удрученно вздохнув:

— Я и сам не знаю. Ясно только одно — это не Япония.

— Да… — вздохнул я. — Но это дерево похоже на дуб. Обернувшись, он постучал по стволу засохшего дерева, внимательно осмотрел ветки:

— Да нет, не очень. У дуба ветки не так растут. Да и кора совсем по-другому отражает солнечные лучи. Правда, трудно сказать что-нибудь определенное, пока не появятся листья.

Все еще стоя, я прислонился к стволу:

— А почему на нем нет листьев?

— Да оно сухое с самой весны. Когда меня сюда привезли, оно уже было таким. Прошли апрель, май, июнь — целых три месяца. Скорей всего, оно так и не оживет. Корней-то у него нет. Совсем нет. А то дерево еще ужаснее. Эти твари совершенно его загадили.

Он показал на толпу хоэдзару. Они уже прекратили вопить, и на острове стало сравнительно тихо.

— Может, сядешь? Поговорим.

Я сел, прижавшись к нему.

— В общем здесь не так уж плохо. Это самый лучший из островов. Солнечный, деревья есть, опять же — шум воды. — Он с удовольствием посмотрел на маленький водопад внизу. — Я родился на севере Японии, около моря. Ночью оно всегда шумело так тихо, неясно. Люблю, когда шумит вода. Услышишь — сразу защемит сердце.

Мне тоже вдруг захотелось рассказать о своей родине.

— А я люблю шелест деревьев. Больше даже, чем шум воды. Ведь родился я в горах в средней части Японии. А как хорошо пахнет молодая листва!

— Да, прекрасно! Деревья все любят. Даже здесь все хотят устроиться там, где есть хоть одно дерево. — Он раздвинул шерсть на бедре и показал мне несколько красновато-черных глубоких шрамов: — Вот чего мне стоило это место!

Я встал и собрался уйти:

— Я ведь не знал…

— Пусть тебя это не волнует. Я ничего не имею против. Ведь я совсем один. Теперь оно будет нашим. Постарайся только не ломать больше веток.

Туман совсем рассеялся, и прямо перед нашими глазами открылся удивительный вид. Зеленые листья. Это первое, что бросилось мне в глаза. Теперь я знал, какое сейчас время года. Как раз теперь особенно хороши листья дерева сии там, у меня на родине.

Я вертел головой, любуясь зелеными листьями. Но уже в следующее мгновение восторга как не бывало. Изумленный, я вгляделся получше: под зелеными листьями тянулась прохладная гравиевая дорожка, и по ней сплошным потоком шли люди, голубоглазые, в светлых одеждах. Женщины с прическами, украшенными яркими птичьими перьями. Мужчины, небрежно помахивающие толстыми тростями и посылающие улыбки направо и налево…

Он крепко обнял мое дрожащее тело и быстро зашептал:

— Удивительно, да? И так каждый день.

— Что же будет? Они ведь следят за нами.

Сразу вспомнилось все, что пришлось испытать после того, как меня схватили в горах, все, что я пережил, пока не попал на этот остров. Я закусил губу.

— Это представление. Специально для нас. Помолчи лучше, можно увидеть много интересного… — заботливо объяснял он. Одной рукой по-прежнему прижимая меня к себе, другой он указывал то на одного, то на другого человека и вполголоса рассказывал о них: — Вот видишь, это называется замужняя женщина, она знает только два способа существования: либо стать игрушкой мужа, либо госпожой его. Впрочем, возможно, люди все так устроены. А вон тот человек называется ученым. Очень странное существо, он зарабатывает на жизнь тем, что пишет сомнительные комментарии к произведениям умерших гениев и ругает тех, кому еще предстоит стать гением. Когда я его вижу, меня всегда начинает клонить ко сну. А вот та женщина, посмотри, называется актрисой. Это старушонка, которая умеет представляться в жизни гораздо лучше, чем на сцене… Ох, опять мой больной зуб разнылся. А вон тот, видишь? Это землевладелец, ужасный зануда, других заставляет на себя работать, да еще постоянно брюзжит себе в оправдание: «Ведь я же и сам работаю». Удивительно, когда я его вижу, мне всякий раз кажется, будто по носу у меня ползают вши. А вон там, видишь, на скамейке сидит мужчина в белых перчатках. Таких я ненавижу, пожалуй, больше всех. Стоит ему появиться здесь, как в небе словно возникает мерзостный, зловонный желтый смерч.