Так, затаясь, Васятка наблюдал часа четыре. Снег под ним растаял, и он лежал в воде. Когда в полдень потеплело, запахло сыростью и с оврага потянуло жидким туманом, Васятка не выдержал и закурил. Он достал из лежавшего рядом вещевого мешка «катюшу», пользоваться которой его научил Гаврилыч, ловко ударил кресалом по кремню, с наслаждением затянулся. В вещевом мешке лежало все его богатство — сухой паек на двое суток, запас патронов, толстая тетрадь, куда были аккуратно переписаны слова любимых песен: «Синий платочек», «Дядя Ваня», «Турок», «Знойное лето», «Перепетуя», стихотворение «Жди меня». Здесь же в тетради хранилась фотография Аньки, подаренная перед отъездом из Кирова. Анька вышла плохо — глаза сердитые, под ними пролегли темные круги, всегда улыбчивый рот плотно сжат. На обратной стороне фотографии карандашом был очерчен маленький квадрат и в нем крошечными буквами вписано: «Вместо марки целую жарко». На дне мешка лежали две пачки махорки, нитки с иголкой, старая газета, опасная бритва, трофейная зажигалка. Васятка вытащил фотографию Аньки, стал смотреть на нее. Вчера он показал ее Гаврилычу, спросил:
— Ничего?
— Красна девка, — сказал Гаврилыч и почмокал губами. — Жона?
— Да, — ответил Васятка, пряча фотографию.
Он снова прильнул к прицелу. Оптический прицел на винтовке обладал не только увеличением, но и значительной светосилой. Цели в нем были видны и при закате, и на рассвете, в лунную ночь и в тумане. Сейчас, сквозь легкую дымку тумана, Васятка увидел двух медленно идущих по закруглению окопа вражеских солдат.
«Стрелять не спешите, — учили их в школе снайперов. — Изучите сначала повадки врага. Когда у него прием пищи, когда смена караула, где наблюдательный пункт. Около него часто появляются важные шишки. Цель старайтесь выбирать покрупнее — офицеров, фельдфебелей, танкистов, расчеты орудий». Но сейчас крупных целей не было. А эти солдаты так громко разговаривали и жестикулировали, словно прогуливались по Унтер ден Линден, предварительно выпив по несколько кружек пива.
Васятка неторопливо прицелился, передохнул и плавно потянул спусковой крючок. Было отчетливо видно, как немецкий солдат взмахнул руками и упал. За какие-нибудь полтора часа Васятка сразил четырех гитлеровцев. Он стрелял в них спокойно, деловито, не испытывая ни неловкости, ни брезгливости, не думая ни о чем таком, о чем принято писать в книгах. Он знал, что это фашисты, враги, что они принесли много горя и их надо убивать.
Солнце опустилось совсем низко и на миг будто замерло на месте, повиснув над землей, прежде чем спрятаться за линию горизонта, когда внезапно в его последних лучах сверкнул, отражаясь в стекле прицела, солнечный зайчик. Это мог быть случайно оказавшийся в степи кусочек разбитого стекла. Васятка стал вглядываться в белеющую перед ним снежную равнину, но ничего нового не увидел. Минут через десять зайчик сверкнул снова. Метр за метром он осматривал этот кусок однообразной, покрытой неглубоким снегом, степи: разбитое снарядом орудие, сожженный танк, стоявший чуть в стороне старый дуб. «Уж не на дубе ли у него наблюдательный пункт?» — подумал Васятка.
Была та короткая вечерняя пора, когда солнце уже село окончательно, но сумерки не наступили, еще светло и все предметы вокруг кажутся словно пропечатанными. Только на одно ничтожное мгновенье он приподнялся над бруствером, чтобы рассмотреть в оптическом прицеле, не стереотруба ли видна среди ветвей дуба. Но и этого оказалось достаточно для противника. Пуля ударила по Васяткиной каске, но, к счастью, не пробила ее, а с жужжанием отскочив, упала на руку — маленькая, еще горячая. Касательное направление удара пули и сталь каски спасли его от немедленной смерти. Васятка упал на дно окопчика и долго лежал там, глядя на небо, понимая, что чудом остался жив. В те секунды, когда он высунулся из окопа, снайпер врага подстерег его и точно выстрелил. Так выстрелить мог только опытный мастер.
Уже в расположении роты он узнал, что в этот день было выведено из строя еще два снайпера из их батальона. Один был убит выстрелом в глаз, другой ранен в шею. Захваченный разведчиками «язык» показал, что действительно в их дивизию прибыла группа опытных снайперов и среди них известный стрелок обер-лейтенант Кениг.
В последующие дни снайперы врага вывели из строя батальона семнадцать человек. Был серьезно ранен в плечо и Пашка Щекин. Утром он с трудом уломал Орловского, чтобы тот разрешил ему пойти в разведку, но пойти не успел — попал на мушку снайпера. Миша Зайцев отвел его в медсанбат.
Как и прежде, Миша недолюбливал Пашку, не мог забыть, как тот издевался над ним в Лисьем Носу, как украл переданную тетей Женей продовольственную посылку, но при всем этом отдавал должное — здесь, на фронте, трусом Пашка не был. Уже дважды он добровольно ходил в разведку и приводил ценных «языков». Да и командиром был справедливым.
— Отвоевался пока старший сержант Щекин, — сказал он Мише, прощаясь в медсанбате, и по интонациям его голоса нельзя было определить, рад он этому или не рад. И, пожимая Мишину руку здоровой рукой, морщась от боли в плече, сказал неожиданно: — Ты напомни Акопяну, чтоб не забыл к награде представить.
— Ладно, — сказал Миша и подумал: «Неужели он и в разведку ходил ради награды?» — Напомню при случае, — пообещал он.
Днем Васятку вызвали в штаб батальона. Там собрались все снайперы. Их оставалось восемь человек.
— От огня противника мы несем большие потери, товарищи, — начал комбат своим грубым, резким, бьющим, как взрывная волна, голосом. — Фашистам по сути дела удалось прижать нас к земле. Днем никто не может поднять головы. Ползаем все, как вши. Час назад и меня едва не подстрелили. Эти… — он сказал крепкое слово, и снайперы заулыбались, — думают, что полностью овладели положением. Ваша задача доказать, что это не так. Нужно уничтожить снайперов врага. Покажите, на что вы способны, ребята. Я надеюсь на вас. Отличившиеся будут представлены к награде.
Еще не рассвело, как Васятка со своим напарником Гаврилычем заняли позицию за подбитой «тридцатьчетверкой». Гаврилыч в напарники напросился сам. Он почти земляк, красноярский.
— Я солдатской каши много съел. Еще с финской воюю. И немецкую суку повидал. Знаю повадки. Бери, паря, не ошибешься.
— Ладно, — сказал Васятка. — Попробуем.
Утро выдалось необыкновенно тихое. Белые клочья тумана окутывали землю, висели в ветвях поредевшей от артобстрелов березовой рощицы справа, покрыли пеленой передний край. Казалось, что усталая от кровопролитных боев земля прикрылась одеялом и решила отдохнуть.
Весь день они пролежали в окопе, присматриваясь к каждому бугорку на нейтральной полосе, но ничего подозрительного обнаружить не могли. Вдали на возвышенности стояли замаскированные черные крупповские пушки, то и дело в ходах сообщений появлялись немцы — то в бумажных фуфайках, то в серых шинелишках. Несколько раз Гаврилыч, находясь на запасной позиции, поднимал каску, как бы приглашая противника стрелять, но никто не стрелял.
— Может, и нет никаких снайперов впереди, — сомневался Гаврилыч, и его простуженный хриплый голос старого курильщика сипел, как плохо смазанная дверь. — Только мерзнем, паря, зря.
Когда стемнело, вернулись в роту злые, раздосадованные. Поужинали и завалились спать. Утром заняли позицию снова. Примерно часа через два Васятка и Гаврилыч почти одновременно увидели, как над траншеей врага поднялась каска и медленно поплыла по окопу. Первое желание у обоих — немедленно стрелять. Рука сама потянулась к спусковому крючку. Но почему каска так неуверенно раскачивается?
— Как думаешь, Гаврилыч, пальнуть?
— Погоди, Василий. Заманивает нас. Хочет, чтоб выдали свое место.
Около полудня в нашей траншее был ранен еще один неосторожный сержант. Он едва приподнялся над бруствером, как тотчас же получил пулю в лицо. По быстроте выстрела можно было предположить, что снайпер находится где-то прямо перед ними. Но где?
Второй день закончился так же безрезультатно, как и первый. И снова они лежали вдвоем в окопчике и внимательно наблюдали за противником. Впереди, метрах в двухстах, подбитый танк. Под ним гладкий снег. Внутрь танка опытный снайпер почти наверняка не станет залезать. Слишком заметный ориентир. А вот это что за бугорок левее танка? Надо проверить. Васятка снял варежку и медленно поднял ее над окопом. Никто не стрелял. Минут через двадцать он повторил маневр снова. И снова противник никак не хотел показывать себя.
