В рамках той небольшой свободы, которую я получил в лагере, особую ценность представляла привилегия писать домой письма. Правда, эта радость слегка омрачалась тем, что ни первая, ни вторая почтовая открытки не дошли до моих родных. Моя жена получила только третью почтовую открытку. Ответные послания от своей жены я получал с помощью третьего человека, не из числа советских граждан. Однажды ко мне подошел один из руководителей антифашистского комитета и сказал: «Герр Баур, для вашей же пользы вы должны пообещать мне хранить молчание. Я вам дам прочитать почтовую открытку. Вы можете ее переписать, но затем я буду вынужден забрать ее обратно. Русские не должны знать, что вы видели эту открытку». Я дал ему слово никому ничего не рассказывать, и таким образом я прочитал первое послание, полученное от жены, переписал его, а затем вернул. Точно так же я получил вторую и третью открытки. Я не мог заявить официальный протест, поскольку предполагалось, что я ничего не знаю об этих открытках. Затем произошел случай, сослуживший мне хорошую службу. Один из моих товарищей увидел предназначавшуюся мне открытку во время сортировки почты и сказал: «Герр Баур, среди сегодняшней почты для вас есть открытка». Поскольку эту открытку мне не вручили, как всем остальным, я немедленно заявил протест. На следующий день мне ее отдали. Сейчас я, конечно, уже не помню, сколько пропало этих столь ценных для меня посланий. В любом случае я могу утверждать, что как исходящая, так и приходящая корреспонденция часто не доходила до адресата не только у меня, но и у многих других.
В соответствии с постановлением советского правительства пленные генералы были не обязаны ходить на работу. Так оно и было – не только до осуждения и вынесения приговора. В любом случае я решительно отвергал все предложения начальника лагеря относительно назначения меня надзирателем, поскольку полагал, что он просто хочет использовать в своих интересах то высокое доверие, которое выказывают мне товарищи. В ответ на это начальник лагеря приказал провести в моей комнате несколько обысков – особенно их интересовали мои записи и письменные принадлежности. В результате в моем распоряжении осталась только шахматная доска.
Мрачное и раздражительное настроение, которое поселилось у меня в душе в конце 1949 года, объявленного русскими как год возвращения на родину, неожиданно всколыхнуло радостное известие: «Тебя скоро отправят в госпиталь, там тебя обследует протезист, и ты отправишься домой с последним эшелоном». Все те, кто должен был получить протезы, были собраны в Сталиногорске, откуда их отправили в Москву.
Вновь к старым друзьям – в Сталиногорск
Перед тем как изготовить протез, меня должны были прооперировать, но я не дал согласия на операцию. В конце концов мне решили изготовить временный протез. Поскольку я возвращаюсь в Германию, там мне сделают операцию и изготовят новый протез. Все шло хорошо. Как и во многих подобных случаях, нам казалось, что русские хотят по-доброму с нами распрощаться. Вплоть до этого момента все шло, как и предполагалось. Я получил временный протез, но пользовался им пять лет, а не несколько недель, как предполагалось. Поскольку меня так и не отправили домой. После краткого пребывания в центральном госпитале, расположенном в Люблино, меня отправили в лагерь номер 2, предназначавшийся для больных и инвалидов.
Последние из тех, кто намечался к репатриации, отправились домой в декабре без нас. Я оказался в числе небольшой группы заключенных, которая все еще не предстала перед судом и не была осуждена, а в январе, после незабываемых событий декабря, мы вновь оказались в гуще людей, содержавшихся в тюрьмах и камерах. Как о них образно было сказано, они вновь превратились в свободных военнопленных. Лубянка и Бутырка – тюрьмы и подвалы административных зданий вновь открыли для них свои двери, поскольку, как оказалось, была допущена ошибка и «молодое советское правительство не побоялось ее признать. В будущем никого не будут судить коллективно!». Мы не могли в это поверить и в глубине своего сердца хранили надежду, которая крепла с каждым днем. Всегда хочется верить в хорошее, и в конечном итоге осталось совсем немного таких, которые верили в плохой исход. Но, к сожалению, именно они и оказались правы. Нам предстояло столкнуться с пародией на правосудие, с двадцатиминутными слушаниями дел (за немногими исключениями), которые заканчивались только вынесением одного приговора – двадцать пять лет заключения.
Полковник Штерн из министерства внутренних дел хорошо справлялся со своими обязанностями: для отправлявшихся домой организовывались митинги, на которых звучала музыка. Однако в тот же самый вечер у нас возникли проблемы. Начался процесс сортировки – 30 и 31 марта, а также 1 апреля около половины заключенных покинули лагерь. Никакой логики уловить было нельзя. Некоторых из тех, кого ранее уже осудили на двадцать пять лет, отправили домой. Других, кто не представал перед судом, отправили в тюрьмы. Во всем этом хаосе некий подполковник постоянно нашептывал нам на ухо, что советское правительство решило отправить домой всех немецких военнопленных. Все пойдет так, как и положено в подобных случаях: баня, стрижка, выдача новой одежды и так далее, и тому подобное. После отправки трех транспортов в тюрьму (несмотря на все заверения в обратном, мы точно это знали) мы подумали, ну вот там наконец и решится их судьба.
Затем тот же самый подполковник подошел ко мне и сказал: «Герр Баур, ведь вы генерал. В соответствии с приказом Сталина генералов не должны перевозить в товарных вагонах вместе с остальными заключенными. Вас должны перевозить в пассажирском вагоне. Соберите ваши вещи. Мы отправляем пассажирский поезд до Москвы. Вы должны быть готовы через пять минут. Из Москвы вы поедете на поезде до Красногорска, а оттуда, 12 апреля, домой». Мне потребовалось полчаса, чтобы собрать все свои вещи и подготовиться к отъезду, но, пока я собирался, подполковник постоянно крутился рядом, а это показалось мне подозрительным. Я сразу же сказал своим товарищам, которые помогали мне собирать вещи, что его поведение кажется странным. Позднее я узнал, что был получен приказ, согласно которому никто не имел права покинуть лагерь до отправления генерала Баура.
Сборный пункт для генералов в тюремной башне
Поезд отправился из Сталиногорска, но не в пять часов вечера, как планировалось, а в час ночи. Я был настроен очень скептически и утверждал, что, когда мы выйдем из поезда в Москве, нас посадят в конвойную машину, которая затем остановится перед воротами какой-нибудь тюрьмы. Должен честно признаться, что, когда я увидел машину с шестиместным пассажирским салоном, у меня мелькнула слабая надежда, что времена в России понемногу начинают меняться в лучшую сторону! Мы колесили по городу примерно с полчаса, а затем остановились перед воротами хорошо знакомой и столь нелюбимой Бутырки! Как только мы заехали в тюремный двор, перемена места сразу же привела и к перемене в поведении конвоиров.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
