Читаем без скачивания Тайна серебряной вазы - Елена Басманова

– И пергамент лежал в тайнике, устроенном в иконе? – продолжила Мура.

– Да, когда я пришел по подземному ходу и хотел войти в кабинет, то через специальный глазок увидел возле иконы вас.

– Я так и думала, – вздохнула Мура. – Теперь я не кажусь сама себе сумасшедшей. Кстати, я забыла поблагодарить вас за возвращенную перчатку.

Она улыбнулась, и отец Авель улыбнулся ей в ответ.

– Вы знаете, я должна перед вами покаяться, – призналась Мура. – После тех событий я мучилась, все думала о том, что на нашей церкви лежит неискупаемый грех – предательство царской династии. Теперь я вижу, что напрасно мучилась. Церковь несет свой крест и идет путем подвига.

Отец Авель перекрестил ее и сказал:

– Нам надо торопиться, сестра Мария. У нас мало времени.

Глава 25

Они шли довольно долго, как казалось Муре – вниз, пока вновь не оказались перед площадкой, над которой едва просматривалось узкое светлое горлышко каменного колодца. По кладке камней, более мелких, чем раньше, по их более темному, красновато-серому цвету, Мура поняла, что это не тот колодец, по которому они спускались вглубь Благозерской скалы. Оба встали на площадку, и та медленно поползла вверх. Мура смотрела, запрокинув голову, на светлый круг, увеличивающийся в размерах. Она держалась за рукав рясы отца Авеля и чувствовала, что соскучилась по солнцу, по свету.

– Сейчас мы навестим одну добрую богомолку, она проживает по благословению отца Гавриила на острове, – сказал, не оборачиваясь, монах в тот момент, когда площадка вынесла их вверх.

Переступив чрез край колодца, Мура огляделась. В помещение свет попадал сквозь оконце в потолке. Голые беленые стены и дверь. Возле нее Мура, к своему удивлению, увидела обычный электрический звонок. Отец Авель нажал на кнопку звонка, и Мура услышала мелодичный переливчатый звук, а через несколько мгновений легкие шаги.

Дверь открылась, и на пороге появился маленький монашек лет десяти, его веснушчатое лицо обрамляли золотые кудри. Он улыбнулся, скользнул быстрым взглядом по Муре, поклонился отцу Авелю. Тот перекрестил его и потрепал по золотой головке. Пройдя по коридору, они попали в светлую комнату – с кроватью и деревянной люлькой, подвешенной на деревянных лакированных распорках, с круглым столом посередине. Вдоль стен стояли шкафчики, буфет и комод. В правом углу под иконой Божьей матери теплилась лампадка. В раскрытое окно вливался теплый майский воздух, насыщенный ароматами весеннего разнотравья и цветущих деревьев.

Мура, как зачарованная, смотрела на икону в серебряном окладе и боролась с непреодолимым желанием подойти к ней и провести ладонью по сияющему серебру...

У окна сидела приятная женщина средних лет, одетая в темное платье с глухим воротом, ее голову покрывал белый платок. На руках она держала ребенка. Крохотными нежными пальчиками он перебирал янтарные четки на ее груди, и время от времени пробовал на вкус бусинки.

– Зубки начинают резаться. – Женщина улыбнулась и погладила ребенка по головке с негустыми черными волнистыми волосиками. – Но спит пока спокойно, не плачет.

Она взглянула на Муру, не сводившую глаз с малыша.

– Воистину чадо – чудо Божие, – глаза женщины светились любовью, – благословите нас, отец Авель.

Ребенок вынул из ротика четки и, выгнув спинку, поднял темные вопрошающие глазки на отца Авеля, затем на Муру. Она почувствовала, что по ее спине пробегает озноб, – ребенок смотрел серьезно и испытующе, взгляд казался осмысленным и значительным. Как будто он знал что-то такое, чего не знала Мура.

Она опустила взгляд и прошептала стоящему рядом отцу Авелю:

– Неужели это Он?

Вместо ответа отец Авель перекрестил ребенка, погладил по головке. Потом опустился на колено и взял в свою ладонь его маленькую ручку, все еще не выпускающую четки. Он осторожно поднес детскую ручку к губам и поцеловал ее. Мура видела, как внимательно следящий за движениями монаха ребенок едва заметно улыбнулся беззубым ротиком.

– Могу ли я узнать имя этого ангела? – нерешительно спросила Мура.

– При крещении Тимофеем нарекли, – отозвалась женщина.

– Чудное имя, – сказала в задумчивости Мура, – если у меня когда-нибудь будет сын, тоже назову его Тимофеем.

– Простите, сестра Марфа, что потревожили, – отец Авель поднялся с колен, – сморился ребеночек-то, почивать ему пора. Я навещу вас завтра.

Он повернулся к стоящему позади монашку.

– Что, братец Савватий, веди нас из светелки на волю.

Через минуту они вышли на крылечко, а с него ступили на землю. Сквозь буйные заросли сирени по едва заметной тропке выбрались на безлюдную дорожку.

– Отец Авель, – не выдержала молчания Мура, – сестра Марфа ведь не княгиня?

– Сестра Марфа – кормилица, крестная мать младенца, ее попечению поручено чадо, чудом спасенное... Княгиня узнала о судьбе своего сына в канун отъезда в Ярославскую губернию. И ради безопасности своего ребенка остается вдали от него – это ее судьба. Но когда-нибудь она отправится в паломничество по монастырям, среди них будет и Благозерский.

– Вы вернули его к жизни, – Мура испытывала восторг и изумление. – Но как? Ведь он не подавал никаких признаков жизни. Доктор Коровкин его осматривал.

– Да, сердце ребенка не билось. Дыхания не было. Температура тела была 13,7 по Цельсию. Григорий очень переживал. Когда он услышал звуки шагов и голоса за углом, он положил ребенка в пустую колыбель в витрине, вскрытой до него каким-то бродяжкой, теплое одеяльце осталось у него в руках. Когда он вернулся, в доме уже царил переполох. Но замерзшего человека можно вернуть к жизни. Вы этого не знали?

– Нет, – сокрушенно вздохнула Мура, – и доктор не знал. Отец Авель, прошу вас, не торопитесь. А что же случилось со свитком из тайника? Почему же его перестали искать?

– Неужели вы не догадываетесь? – спросил, сбавляя шаг, библиотекарь. – Потому что они его нашли.

Мура остановилась, пытаясь понять услышанное.

– Вы изготовили копию? Но как?

– Во всем мире есть только несколько человек, которые могут отличить настоящую тугру от поддельной. Знаете, что такое тугра?.. Это особый рисунок, в нем много секретов, не видимых простым глазом. Они и позволяют отличать подлинный документ от поддельного. Я несу послушание в библиотеке, в древлехранилище и знаю, как выглядят древние бумаги.

– Вы все предусмотрели, – неожиданно горделиво, как будто здесь были и ее заслуги, произнесла Мура, – даже древние пергамены. Они, наверное, есть и в тайниках вашего подворья в Петербурге?

Она засмеялась, и на мгновение монах остановился, как бы заново рассматривая стоящее перед ним создание.

– И Фрейберг был прав, – продолжала смеяться Мура, с наслаждением вдыхая благословенный воздух цветущего острова, – он сказал, что ваш враг Пановский будет обманут.

– Фрейберг? Он интересовался делом князя Ордынского? – усмехнулся отец Авель, и Мура в какой-то момент за монашеской внешностью собеседника ясно различила того самого архитектора Андрея Григорьевича, с которым беседовала на выставке в Академии художеств.

– Так, любительски. Как занимательной интеллектуальной головоломкой. Но признался, что впервые в жизни потерпел поражение.

– Правильно, – кивнул отец Авель. – Так и должно быть. Расследовать-то ему было нечего. Никакого преступления там и не случилось.

Как ни затягивала Мура разговор с отцом Авелем, но наступил момент, когда поблескивающая песчаная дорожка привела их к застекленному крыльцу игуменских покоев и Мура вновь оказалась в помещении, украшенном картинами художников-передвижников. За столом сидели игумен Гавриил, отец Лукиан и доктор Коровкин. Перед ними лежали охапки травы и какие-то листья и цветы.

– А вот и наша пропавшая гостья, – приветствовал Муру, вставая со стула, игумен, – не оправдывайтесь, в нашей библиотеке можно забыть о времени.

Мура наклонилась к руке игумена и с благодарностью приложилась к ней губами.

– Земля благозерская – чудесная, благодатная. – Отец Гавриил повернулся к доктору, переставшему перебирать травы и цветы. – Мы ведем переписку с Ботаническим садом, выписываем редкие растения со всех концов земли. Есть у нас и такие, что совершенно забыты современной медициной, но не сравнимые с пилюлями по своим целительным свойствам. А какие у нас сады! Наши яблочки золотыми медалями на выставках увенчаны. Верно я говорю, брат Лукиан? Хоть и грех – хвастовство, но не своими трудами хвалюсь, а трудами братии нашей. – Он поправил тяжелый крест на груди. – Скоро возвестят вечернюю трапезу, а я вас задержал. Ничего, у вас есть еще три дня. А отец Лукиан составит вам гербарий с подробными записями. Все польза будет от гостеванья.

Он перекрестил Клима Кирилловича, потом Муру и сделал знак отцу Лукиану следовать за ним.