— Да, земля и воздух другие, люди же прежние, — сказал Питер, когда, навестив его в блокгаузе, я все рассказал.
— Вы говорили, они должны измениться!
— Не сразу, Бэк, не сразу… К примеру, кто до сих пор носит на шее амулет из просверленного фартинга?
— Это совсем другое… — пробормотал я в замешательстве, оглядывая стол, заваленный книгами и чертежами. — Но бояться индеанки просто глупо: она — всего лишь девчонка, владеющая веслом.
— У невежды крылья орла и глаза совы, — сказал Питер. — Лучшее средство от духовной слепоты — сблизиться с индейцами. Заодно позаимствуем у них кое-что из продуктов питания: голод — плохой советчик для темных умов. Кстати, я не вижу, чтоб светлый ум моего собеседника так уж жаждал духовной пищи. По-моему, ты не просил у меня книг со дня высадки.
Глава VI
Смело ступай к индейцам с божьим словом, брат мой, ибо оно неодолимо! Перед этим хорошенько заряди мушкет.
Изречения Питера Джойса
Для нас все индейцы были просто индейцы. Мы понятия не имели о великом множестве племен, не думали, что каждое говорит на своем языке, что обычаи у них разные, как и у европейских народов. Даже поступь неодинаковая: ноги младенцам пеленают по-разному, и одни племена при ходьбе опираются на носок, другие на ступню.
Утту наше невежество страшно удивляло. Ну как же, говорила она, ведь и белые разные: на юге, к примеру, живут жестокие «спани», готовые на все ради желтой меди, а по Великим озерам плавают чернобородые, которые пойдут на край света ради мехов. Что же говорить про индейцев? Только на одном побережье океана от реки Потомак до Великанши Ошлаги (реки Святого Лаврентия) живут микмаки, абенаки, уэппинджер, наусет, вампаноаг, наррагансетт, пекота и монтауки, унапачтиго, коной, випемок, секотан…
— Как же они понимают друг друга?
— Во-первых, существует язык жестов, — говорила Утта, — во-вторых, есть межплеменное наречие чоктавов-чикасавов, на котором говорит сам Одинокая Сосна, — так она величала Джойса. Ведь она же его понимает!
Питер все-таки упросил Утту быть при нем переводчицей на празднике, куда нас пригласили в один из ясных дней ноября. Дав по совету старшин свое согласие, Питер велел подсушить запасы пороха, сменить кремни у ружей и зарядить картечью две небольшие медные пушки, снятые с корабля, — они стояли на северном и восточном углах частокола в специально сделанных бойницах. Затем он указал, кого из мужчин оставить дома, дабы при внезапном нападении оборона форта не легла на плечи стариков и женщин. К моей великой радости, ни я, ни Генри не попали в этот список. Кроме нас к индейцам отправились сам Питер, Томас Бланкет со своей библией, Иоганн Шоурби и еще десяток хорошо вооруженных мужчин.
Рано утром к форту с моря приплыли пять больших челнов с яркими рисунками на носах. Несколько ловких юношей, одетых в замшу и меха, с лицами, раскрашенными в цвета мира, дружбы и веселья, терпеливо поджидали, пока белые разместятся на их флотилии. Мы уложили в лодки груз и сели сами, держа заряженные ружья на коленях и не снимая большой палец с курка. Слаженными и красивыми движениями гребцы повели челны вверх по реке, и хотя мы шли против течения, суденышки не плыли, а летели. Они были так легки, что я все время боялся неосторожным движением проломить их тонкие борта, сшитые из коры вяза.
Река изобиловала островками, мелями, перекатами; почти везде ее обступали голые леса. У берегов беззаботно плескались утки особой породы, которая тут зимовала, и на крутых поворотах нашего флота они с криками вспархивали чуть не из-под носа лодки, обдавая нас брызгами. Иногда лес отступал, и тогда над лодкой поднимались величественные красные обрывы, поросшие ядовитым сумахом, терном, клюквой и орешником.
Иные из утесов напоминали странные, порой чудовищные скульптуры: всадника на лошади, женскую голову с высокой прической, оскаленную кошачью морду — и вид их обострял чувство настороженности, с каким мы совершали этот путь.
Я рассматривал гребцов. Это были юноши примерно одного возраста, с кожей темно-коричневого, а вовсе не красного цвета, как почему-то думали в Европе. Парни были худые, с торчащими лопатками, длиннорукие, с глазами китайских божков, статуэтки которых я видел в Соулбридже. Быстрые зрачки перебегали с предмета на предмет, но лица под фантастической раскраской оставались совершенно неподвижны, точно замкнуты на невидимые запоры.
Тот, кто был постарше, по временам издавал гортанные возгласы — команды, которые немедленно исполнялись. Он был моих лет, но пониже и поплоше, в драке я бы одолел его одной левой. Парень тоже как будто примеривался ко мне и, коснувшись мышц моего предплечья, одобрительно выдохнул: «Хух!». На его груди была черно-синяя татуировка — тотем, изображающий плеть с клубнями земляного ореха. Его так и звали: Земляной Орех. Ужас как хотелось потолковать с этим Орехом! Но Питер велел блюсти строгое достоинство, потому что индейцы, говорил он, презирают суетливую поспешность в завязывании знакомств.
Сам он сидел в соседней лодке прямой, как жердь, и столь же разговорчивый. Зато его гребцы почему-то вели себя совершенно не по тому образцу: то хихикнут, то плечом друг друга подденут, то словечком перекинутся. Позже я понял, как ложно наше представление о замкнутости индейцев: такими они бывают на тропах войны, обычно же только придерживаются правил хорошего тона, как и мы.
— Пиасав! — хором крикнули индейцы, подняв весла.
Лодки теперь чуть двигались. На береговом обрыве предстало страшное видение, словно из ночного кошмара. Повернутая к реке поверхность скалы была гладко стесана, и на ней развернула свое длинное, ярдов в десять, кольчатое туловище отвратительнейшая гадина с распахнутыми перепончатыми крыльями и почти человеческим лицом. Даже не верилось, что оно только нарисовано красной краской. Индейцы подняли свои луки, и в тело Пиасава ударилось с десяток стрел. Старший пытался мне жестами что-то объяснить — я понял только, что таков обычай. Чудовище, как оказалось впоследствии, менялось в объеме: в сырую погоду оно толстело, в солнечную худело, что конечно объяснялось просто различной влажностью атмосферы, от которой зависела яркость красок. Дьявольское искусство неизвестного художника долго тревожило наше воображение. Кто знает, не сам ли Вельзевул этот их Пиасав и не он ли владыка их душ?
Солнце стало слегка пригревать наши затылки, когда на одном из речных поворотов открылась деревня скуанто. Река здесь сильно суживалась. На ее берегу тянулась длинная бревенчатая пристань, к которой были пришвартованы лодки самых разнообразных форм, а на самой пристани толпилось великое множество индейцев в пестрых одеяниях. Подлый страх схватил меня за сердце и уже не отпускал. Нас была жалкая горстка против полчища диких, утыканных перьями, и даже лица наших гребцов показались мне угрожающими. Я не заметил, что отчаянно сжимаю ружье, и Питер вынужден был меня окликнуть, чтобы я его опустил.
