Посередине реки над водой возвышались только остатки уходивших вертикально вниз и закрепленных на дне опор. Большинство поперечных перекладин уже демонтировали. Снимая доску за доской, рабочие перемещались назад, к своему берегу, являвшемуся частью провинции, принадлежавшей Римской империи. Вдоль Родана, выше и ниже по течению от того места, где совсем недавно был мост, собралось множество воинов вспомогательных войск и солдат десятого легиона. Они стояли плотной шеренгой, похожие на стену укрепления, сложенную из плоти и крови.
Эту ночь мы провели в шатре Нигера Фабия. Он много рассказывал нам о об Иудее, о живущих там людях, а также о боге, в которого верил Махес Тициан. Мысль о том, что наши судьбы вершит один-единственный бог, была для любого кельта, германца, римлянина или грека такой же привлекательной, как перспектива питаться всю жизнь не приправленной специями и солью кашей из пшена и сгущенным mulsum[24].
— Знаешь ли ты, Нигер Фабий, что все наши боги живут рядом с нами? В озерах, реках, рощах, болотах и лесных деревьях, в прозрачных источниках, в камнях и скалах. У нас несколько дюжин богов. Каждый кельт выбирает себе в покровители именно того бога, с которым ему легче всего найти общий язык. Ведь боги отличаются друг от друга. Одним безумно нравится то, что другие просто терпеть не могут. Один из наших богов любит выпить вина, другой обожает ездить верхом, кто-то защищает нас во время битв, а кто-то только и ждет удобного случая, чтобы сыграть с нами злую шутку. Но Махес утверждает, будто есть только один истинный бог. — Я разочарованно покачал головой.
Нигер Фабий улыбнулся в ответ:
— Я согласен с тобой, Корисиос. Эта религия в самом деле очень странная. Насколько мне известно, все народы-победители разрешают покоренным ими племенам продолжать верить в их собственных богов. Но последователи этой необычной религии утверждают, будто на небе существует только один-единственный бог, и не терпят никаких возражений. Только представь себе, что творилось бы на свете, если бы это была религия римлян! Все храмы других народов уже давным-давно были бы разграблены и сожжены!
— Да, — согласился я с Нигером Фабием. — Можно победить народ, но ни в коем случае нельзя отбирать у него его богов!
Хозяин шатра кивнул одному из своих рабов. Сейчас, когда мы были избавлены от общества наглых и самодовольных римлян, можно отведать вина получше, чем то, которое мы пили раньше: настоящего фалернского! Я никогда не ценил вина по их стоимости или по содержанию текста, написанного на крохотных кусочках папируса, прикрепленных к амфорам. Но человек, хоть раз попробовавший фалернское, тут же понимает, сколь отвратительно пойло, называемое вином, которое ему приходилось пить раньше. Поскольку мое восхищение этим божественным напитком не знает границ, я отважусь пойти дальше и заявить, что именно из-за фалернского вина я решил не становиться друидом. Я говорю вполне серьезно и нисколько не шучу — я просто не мог отказать себе в этом удовольствии! Неплохо знать наизусть две тысячи священных стихов. Но, как ни крути, фалернское лучше.
Тем же вечером, только немного позже, к нам присоединился Кретос. Его сопровождал наемник-телохранитель, оставшийся ждать своего господина у входа в шатер.
— Тебе, Корисиос, следовало бы стать работорговцем, — пророкотал Кретос, опускаясь на обеденное ложе и принимая из рук раба кубок, наполненный вином. Ощутив во рту вкус великолепного напитка, гость с благодарностью взглянул на хозяина шатра. — Рабы хотя бы могут сами дойти до Рима, их вовсе не обязательно везти на телегах. А вот у амфор ног нет.
— Ты прав, но у амфор также нет печальных лиц, — ответил я и жестом велел рабу налить в мой кубок еще фалернского. — Никогда в жизни я не стану работорговцем. Клянусь Таранисом, Езусом и Тевтатом! Пусть мое тело поглотит земля, пусть солнце сожжет меня, оставив лишь кучку выбеленных костей, пусть ветер никогда не наполнит мои легкие воздухом, если я говорю неправду! — оживленно жестикулируя, с чрезмерным пафосом произнес я.
Ванда притворялась, что не слышит моей речи, и старалась не встречаться со мной взглядом. Она со скучающим видом смотрела на раба, который наливал мне вино. Я знаю, о чем она думала в те мгновения. Ей казалось, будто я выставляю себя на посмешище. А мне было плевать! Разве какой-нибудь бог велел мне сидеть смирно и молчать, словно я не живой человек, а соляной столб? Если такой бог и существует, то его наверняка зовут не Суцеллос[25].
Похоже, Кретос был не в духе. Наверное, из-за того, что он еще не успел выпить столько же вина, сколько выпил я. А может быть, по той причине, что он где-то уже успел выпить слишком много и сейчас находился в том меланхолическом настроении, которое обычно предшествует похмелью. Кретос торопливо проглатывал кусок за куском и пил фалернское в таких количествах, словно это была родниковая вода. Если честно, то у меня начало создаваться впечатление, будто мой старый знакомый купец из Массилии, продававший вино, решил умереть от обжорства.
— Почему это Корисиос должен стать работорговцем? — спросил Нигер Фабий. — Ведь он вряд ли сможет конкурировать с торговцами из Рима и Массилии. Как, по-твоему, он сможет доставить пару тысяч рабов, например, отсюда в какой-нибудь большой город? У работорговцев есть целые армии наемников, которые охраняют их живой товар. Они ведут торговлю напрямую с самим Цезарем и за одну сделку покупают у него двадцать, тридцать, а то и пятьдесят тысяч рабов.
— Я бы взял его к себе на службу, — сказал Кретос и тут же окинул меня оценивающим взглядом. — У меня достаточно денег и наемников, чтобы начать заниматься этим довольно прибыльным делом.
— Если кто-нибудь за один раз доставит в Рим пятьдесят тысяч рабов, то цены упадут настолько, что торговать ими станет невыгодно, — рассмеялся я. — Если честно, то я с гораздо большим удовольствием изобрел бы что-нибудь. Например, какое-нибудь устройство, способное уничтожить целый легион… Или несколько легионов сразу!
Кретос недовольно покосился на меня. Думаю, он всерьез подумывал о том, чтобы начать торговать рабами. Я же своим идиотским замечанием разочаровал его. Мы ели и пили, придумывали боевые колесницы, изрыгающие огонь, колеса которых были бы снабжены острыми как бритва ножами. Ванда сидела в углу с видом обиженной жены и наблюдала за мной с нескрываемым презрением. Когда же я наконец попытался встать на ноги и не смог этого сделать самостоятельно, она, казалось, хотела испепелить меня взглядом. Уже не помню, как она отвела меня в шатер Нигера Фабия, который его рабы установили специально для гостей, остававшихся на ночь.
