Читаем без скачивания Красный ангел - Роксана Лонгстрит

Она отпила из своего. Он — из своего.

Все возвращалось в привычное русло.

— Я бы хотел поговорить с одним из ваших пациентов, — произнес Дэвис в трубку. — Его зовут Энтони Липаски.

Алекс дернулась и пролила несколько капель. Дэвис продолжал внимательно смотреть на нее.

Повисла долгая пауза. Дэвис закрыл глаза.

— Энтони? — вдруг произнес он слабым голосом. Голосом ребенка, заблудившегося, потерявшегося неизвестно где. — Как ты?

Алекс слушала неразборчивое урчание в трубке. Руки Дэвиса дрожали. В стакане волны ходили ходуном.

— Я? Я в порядке. Алекс здесь. Она… у нее несколько ссадин и царапин, ничего серьезного.

Откуда ты знаешь, хмуро проворчала про себя Алекс. По сравнению с Рашелью Дэвис она, можно сказать, просто в отличной форме.

Дэвис еще шире раскрыл глаза. Зажмурился. Мигнул.

— Энтони, она забрала моего сына. Я не знаю, что делать. Мне уже все равно.

Он опять замолчал.

— Рашель мертва. Я не смог этому помешать. Боюсь, что мне не удастся спасти Джереми, но даже если и спасу — ради чего? Я не могу быть отцом ему. Нет, Энтони, не могу. Ты же знаешь, почему я оставил их.

— Значит, ты готов допустить, чтобы он погиб? — не выдержала Алекс. Дэвис метнул в ее сторону яростный взгляд. — Самовлюбленный осел! Боишься быть ему отцом, и поэтому пусть он лучше умрет? Что у тебя с головой?!

Дэвис молча предал ей трубку. Алекс жадно прижала ее к уху.

— Тони!

Пока она не услышала его мягкий, глубокий голос, Алекс даже не представляла, насколько по нему соскучилась. Голос резонировал где-то в глубине души, как будто она проглотила камертон, настроенный на его волну.

— Алекс, ты в порядке?

— Да, — произнесла она, чувствуя, что говорит неуверенно. — Да, всё замечательно. Была парочка неприятных моментов с мисс Марджори, но всё кончилось. И ни одного пулевого ранения, как тебе?

— Очень хорошо, — вздохнул Энтони. Голос его был подозрительно слабым. — Ты нужна Габриэлю. Не бросай его. И не суди слишком строго.

Липаски, вечный защитник. Алекс крепче прижала трубку, словно пытаясь притянуть его к себе.

— Что тебе сказали врачи?

— Жить буду. Выпустят недели через две, а может, и раньше. Эй, Хоббс!

— Что?

— Я люблю тебя.

Она замерла, слушая высокое металлическое пение проводов где-то на линии. Это поют ангелы, подумала Алекс.

— Ты ненормальный, — ответила она. Фраза прозвучала как-то жалко.

— Знаю. Передай трубку Габриэлю.

Выполнив просьбу, она почувствовала себя ужасно одинокой, более уязвимой даже по сравнению с тем моментом, когда Марджори Кассетти держала направленный в лоб пистолет.

Дэвис переставил стакан с кокой на поднос, оказавшийся на кофейном столике. Свободной рукой он обхватил себя поперек живота, словно страдая от неимоверной боли. Она вспомнила веселого, улыбающегося мужчину на фотографии в семейном альбоме Джереми и пожалела его, почти как покойника.

— Помоги мне, — умолял он в трубку человека, прикованного к больничной койке. — Пожалуйста, помоги.

Алекс удалилась в ванную. Лицо — как у человека, вынутого из петли. Вокруг глаз синевато-черные круги. На лбу широкая ссадина. Нос переливается всеми оттенками красного, черного и синего; такая же палитра украшает щеки.

Пожалуй, румянами можно не пользоваться.

Помимо всего прочего, она чувствовала себя грязной, потной и вымотанной до предела. Когда Дэвис договорит по телефону, она выставит его, залезет в горячую ванну и проваляется в ней целый час. А потом завалится спать.

Просто божественная мечта.

Она осторожно отдернула занавеску. В ванной — ничего, даже следов мыльной пены. Заперев дверь, она пристроилась на унитазе.

Надо сходить за тампонами.

Утром, упрямо возразила она себе.

Нужна еда.

Утром.

Завтра, пиццу. Заказать по телефону.

Застегивая джинсы, она услышала, как Дэвис сказал "до свидания" и положил трубку. Значит, закончил разговор. Это хорошо. Скоро можно принять ванну.

Хлопнула входная дверь. Непонятно — открылась или закрылась. Она замерла. Ванная комната — худшее место, где тебя могу застукать. Спрятаться негде. Никакого оружия. Схватив баллон с лаком для волос, она рывком распахнула дверь, готовая к бою.

Никого.

Дэвис ушел. Проковыляв в гостиную, она нашла недопитый, точнее, почти нетронутый стакан коки. Телефонная трубка лежала на аппарате.

Алекс нашла свой стакан и осушила его одним махом, представляя, что это ром.

Зазвонил телефон. Она быстро сняла трубку.

— Алло?

— Хоббс? Это Шенберг. — Алекс едва различала голос за завыванием сирен и шумом уличного движения. — Слушайте, я здесь, у фургона. Тот самый, все верно. Его бросили. Судебные его сейчас обследуют.

— Кассетти не нашли?

— Нет, но ребенок явно был здесь. Обнаружили бейсбольную кепку. Маленькую. Есть какие-нибудь идеи?

Алекс тяжело опустилась на диван. Темная квартирка, казалось, заполнилась тайнами. Чудовищами.

Она закрыла глаза. Дэвис, воспользовавшийся ее телефоном вместо своего.

Попрощаться с единственным человеком, которого любил.

Алекс резко выпрямилась, чувствуя, как колотится сердце.

— Алекс! — пищал в трубке голос Шенберг.

С трудом набрав в легкие воздуху, она произнесла:

— Мишель. Мишель, она здесь. Здесь, в "Элизиуме".

— Что?

— Не в моей квартире. В его. Он об этом знает. Поэтому он зашел ко мне и звонил отсюда. Он ушел наверх…

Умирать, подумала Алекс. Умирать вместе с сыном.

— Алекс, оставайтесь на месте. Заприте дверь и ждите нас. Выезжаем. — Шенберг бросила трубку, слишком торопясь, чтобы слушать подтверждение.

Алекс положила трубку и откинулась на спинку дивана.

Полиция уже едет. Этого достаточно.

Он остался один. Совсем один.

И Джереми. Джереми, хранивший фотографии отца, который покинул его.

Алекс подтянула к себе сумку. Деньги. Куча денег. Она вывалила все на диван. Последним выпал револьвер — холодный, блестящий. Смертельный.

Подхватив его, она сунула в карман ключи. Знак надежды. Она надеялась сюда вернуться.

Открыла дверь, выглянула в коридор. Никого. Лестница, площадка следующего этажа. Пусто.

На этот раз подниматься было почти не больно. Точнее, было так страшно, что она забыла о боли. Добравшись до двери, она взялась за ручку. Ручка показалась ледяной. Дверь в преисподнюю.

Эксклюзив, напомнила она себе. Деньги. Положение. Власть.

Все это уже не имело особого значения. Теперь, когда Липаски сказал, что любит ее. Вот ради этого стоило выжить.

Но она не сможет нормально жить, если хотя бы не попытается спасти того, кого он тоже любит.

Она тихо нажала на ручку. Дверь поддалась. Она надавила плечом. Дверь открылась.

В поле зрения — никого. Скользнув внутрь, она прикрыла за собой дверь, озираясь в поисках укрытия. У Дэвиса были кресло, диван, стол. Прыгнув вперед, она скорчилась под столом, откуда было хорошо видно любого, кто мог показаться из-за угла.

Где-то заплакал ребенок. Алекс зажмурилась и почувствовала, что обливается потом. Защипало свежие ссадины. Она никогда не чувствовала в себе особой тяги к материнству, но от голоса ребенка, которому больно, все внутри сжалось в комок. Если плачет, значит, жив, успокоила она себя. Не помогло.

Она высунула голову из-под стола. В глаза бросилась фотография в рамочке. Мельком скользнув по ней, Алекс вдруг всмотрелась повнимательней. Шаланна Норт с застенчивой улыбкой. На другом краю стола — желтоватый листок бумаги. Тоже в рамочке. Слишком далеко, чтобы разглядеть.

А в самом торце, под нависающей книжной полкой, — маленькие очки в роговой оправе, розовая беретка и маленькая девичья беленькая сумочка. Алекс с замиранием сердца разглядывала всё это. Ребенок продолжал плакать.

Вокруг ничего подозрительного. Глубоко вздохнув, она все-таки решилась выбраться из-под стола, найдя себе новое укрытие под барной стойкой на кухне.

Здесь было темнее.

— Мы одинаковые, ты же знаешь, — услышала она голос Габриэля Дэвиса. Он говорил совершенно спокойно, сосредоточенно, уверенно. — Мы оба инфицированы Барнсом Бровардом. Ты хочешь убить меня, потому что надеешься, что это тебя остановит. Именно поэтому я убил Барнса. Но этого не остановить. Этого. Не остановить. Никогда.

— Ты должен оставить меня в покое, — заговорила женщина. — Я сделала с Чарли то, что должна была сделать, чтобы остановить его. Такие, как ты, отняли у меня моего сына и научили его всяким мерзостям. А теперь, после всего этого, ты угрожаешь мне. Ты заставляешь меня снова о нем думать. Это нечестно. Ты использовал свой шанс. Ты должен меня оставить.