Двух мгновений Лабрюйеру хватило, чтобы рвануться вперед и поймать вражью руку с револьвером. И сразу мимо него пробежал человек в длинном пальто, за ним другой, оба бросились в калитку.
Противник Лабрюйеру попался сильный — отвыкнув от настоящих схваток и отяжелев, Лабрюйер попался на прием, надо полагать, из японской борьбы и полетел наземь, тут же его придавило тяжелое тело. И нога в ботинке треснула по голове. Это вмешался тот, с поврежденной рукой.
С головы слетел его парадный котелок.
В подворотне творились странные дела — там вскрикивали, чем-то гремели.
Выстрел на улице в респектабельной части города — явление необычное, потому следовало ожидать, что местные жители примутся телефонировать в полицию.
В голове у Лабрюйера от удара несколько помутилось, и он не сразу понял, что тяжесть с него скатилась. Рядом шло целое сражение — кто-то скакал, пыхтел и хакал, нанося удары. За Лабрюйеровой головой неизвестный благодетель опустился на корточки, подхватил его под мышки и посадил.
Вдруг все кончилось, участники боя разбежались.
Лабрюйер остался в одиночестве, посидел по меньшей мере пять минут и с трудом поднялся.
Полиции ждать не следовало.
Он подобрал котелок, сделал два шага и ухватился за ручку калитки. Калитка была заперта. Тогда он, как мог скоро, пошел к Старой Гертрудинской церкви. Очень хотелось сесть, прислонившись спиной к стенке. Упрямство не позволило. Понять, что все это значило, он пока не мог. Зайдя за угол, остановился, выглянул из-за деревянного домишки. На Церковной было пусто.
Он подумал о фрау Берте. Вряд ли, что сидит в пролетке и терпеливо ждет. Скорее уж артистка обиделась и приказала везти себя в «Северную гостиницу». Как тут не обидеться… Ужин обещал, а сам сбежал…
Разумеется, пролетки возле «Франкфурта-на-Майне» не было.
Лабрюйер побрел к фотографическому заведению. Он вошел туда с черного хода и увидел, что в коридоре горит свет. Очевидно, Каролина сидела в лаборатории и возилась с заказом. Он постучал в дверь.
— Идите домой, душка, я сама справлюсь, — был ответ.
— Фрейлен, выйдите хоть на минутку. У меня, кажется, голова сильно разбита.
— Сейчас, душка.
Она вышла, весьма недовольная, усадила Лабрюйера на стул и исследовала его голову.
— Как это вы треснулись? И в чем вы перемазались?
— Обычная грязь, фрейлен. Поскользнулся, упал навзничь, к чему-то приложился головой.
Рассказывать об охоте на русскую красавицу он не хотел. Русская красавица — это по ведомству полиции, это его попытка помочь Линдеру, который столько раз помогал. Каролина тут ни при чем.
Каролина так посмотрела на Лабрюйера, что он даже смутился. Во время полицейской службы ему не раз доводилось врать и тем, за кем охотился, и начальству. Потому первая мысль, пришедшая в пострадавшую голову, была: разучился?!
Он немного помолчал, потом спросил:
— Коньяка у вас не найдется?
У Каролины была небольшая фляжечка, из которой она добавляла коньяк в кофе, а то и прикладывалась со словами:
— Отчего я не могу позволить себе то же, что и мужчины? Я что — домашняя клуша, безмозглая курица? Я абсолютно свободная передовая женщина.
Без единого слова Каролина вынесла ему фляжку, налила в колпачок примерно половину унции, больше не поместилось, потом повторила.
— Ступайте домой, Александр Иванович, — сказала она почти ласково. — Ступайте потихоньку. Вам будет полезно пройтись по свежему воздуху. Я бы тоже прошлась. Все эти картинки уже в глазах мелькают.
— Может, хватит с вас на сегодня?
— Там немного осталось.
Коньяк произвел на Лабрюйера странное действие — немедленно захотелось выкинуть из желудка все, что скопилось за неделю. Зажав рот рукой, он поспешил к клозету и пробыл там минут пять. Когда вышел, вытирая выступившие слезы, Каролина уже стояла у дверей одетая, в нелепой маленькой шляпке без всяких украшений. Шляпка была ее знаком протеста против больших и роскошных шляп, которыми дамы, считающие себя самками, привлекают внимание самцов.
Каролина довела Лабрюйера до угла Дерптской и Гертрудинской. Убедившись, что ему полегчало, она пошла назад, а он — домой. На лестнице у него закружилась голова, но он не сверзился, вцепился в перила, очень медленно добрался до своего жилища и прямо в пальто повалился на кровать.
Как ни странно, удалось заснуть. Среди ночи он проснулся и разделся, покидав все на пол.
Утром Лабрюйер собрался в полицию. Пальто было грязным, старое пальто он оставил в фотографическом заведении — оно, с полуоторванным рукавом, висело за дверью в лаборатории, рукав же оторвался, когда Лабрюйер с Яном таскали мебель и доски для помоста. Но он нашел в шкафу свою старую и довольно теплую тужурку. Котелок к тужурке не напялишь, пришлось откопать и фуражку. Не та экипировка, в которой бежать к фрау Берте просить прощения… Ну, значит, не раньше, чем госпожа Берзинь отчистит пальто. Имея троих сыновей, она по этой части нажила хороший опыт.
Он должен был рассказать о ночных похождениях Линдеру и, возможно, Янтовскому. Вспомнив про Тадеуша, Лабрюйер зашел к фрау Вальдорф.
Еще было не время вносить плату, но он соврал фрау: возможно, в то самое время уедет на несколько дней, так что лучше заранее.
— Господин Гроссмайстер, а не хотите ли сменить квартиру? У нас во втором этаже освобождается очень хорошая. Вы теперь стали таким достойным господином, а живете чуть ли не под крышей.
— Я сам уже об этом думал, — опять соврал Лабрюйер. — И один мой знакомый ищет порядочное жилье. Я слыхал, у вашего супруга не только этот дом, есть и другие?
Дальше пошла дамская игра — фрау сама искала возможность рассказать о приданом фрейлен Ирмы. Лабрюйер только помогал вопросами.
Оказалось — фрейлен действительно богатая невеста, но стала богатой только два месяца назад. Раньше она имела недвижимость — половину дома на Мариинской, дачу на Красной Двине, на той окраине Кайзервальда, застраивать которую городские власти еще не собирались. Но герр Вальдорф, обеспокоенный тем, что тридцатипятилетняя Ирма — все еще фрейлен, оформил дарственную на вторую половину дома, увеличив таким образом ее приданое, и положил на ее счет в банке немалые деньги, так что образовалась рента; впрочем, рента пожизненная, но ведь и это — замечательно!
— Мы с мужем должны думать о будущем сына, но об Ирме тоже позаботимся. Если она выйдет замуж за хорошего человека, мы подумаем, что еще можем сделать, — сказала фрау Вальдорф.
С точки зрения Лабрюйера, Янтовский был очень даже хорошим человеком. Но фрау явно имела в виду немца, а не поляка, и такого немца, что имеет собственное имущество, а не сидит на казенном жалованьи. Лабрюйер был хоть и не чистокровным, но почти немцем, одна фамилия чего стоила.
