Нас гоняли на самые тяжкие работы... Каждого больного или заподозренного в том, что он заболел, расстреливали. Не миновал сыпной тиф и меня. И я не погиб только потому, что делалось всё возможное и невозможное, чтобы немцы не узнали о моей болезни. Меня в полусознании приводили на работу, следили по очереди за тем, чтобы никто не застал меня сидящим или лежащим на работе…
У Яши Ройтмана на голени выскочил чирий. Он обвязал голень тряпкой и отпросился у конвоира остаться в камере… Посреди дня за ним пришли. Я никогда не забуду, как его вели через двор мимо нашей кузницы. Вели в одной рубашке‚ босиком. Проходя мимо дверей‚ он‚ как бы догадываясь‚ что мы смотрим‚ крикнул по- еврейски: "Будьте живы‚ евреи‚ не забывайте меня‚ помните‚ помните..." Несколько раз он прокричал "помните"…
Ни дней‚ ни часов я не знал. Время измерялось – день-ночь и холодно-жарко... Наконец первая "весточка" от наших. В одну из ночей советские самолеты бомбили Бердичев. Но как мало бомб они сбросили! Каждый из нас мечтал, чтобы сотни, тысячи бомб сыпались на головы немцев. Никто не думал о том, что бомбы не разбирают, кто немец, а кто нет…
И наконец о счастье! За беженцами-полицаями двигались нескончаемые колонны бегущих немцев. Грязные, злые, тощие. Куда девался их недавний лоск, где их белозубые улыбки?.. Помню такой эпизод. По какой-то надобности меня послали во двор тюрьмы, и в это время туда заскочил немецкий офицер… Он внимательно посмотрел на меня и спросил, как я, немец, очутился в тюрьме. Я ответил, что я еврей. "Тебе здорово повезло, что ты до сих пор жив, – кто же это так недосмотрел? Но еще успеется, ошибку поправят…"
8
Труди Биргер, гетто Каунаса (к началу войны ей было четырнадцать лет):
"Мое детство кончилось 15 августа 1941 года, когда нацисты обнесли гетто проволочным ограждением… Годы жизни в гетто были годами страха, постоянного страха… Нас строили в длинные ряды… это была селекция. Немцы двигались вдоль рядов и распределяли: этот еврей – налево, этот – направо. Им нравилось разъединять семьи: "налево", "направо". Они не объясняли, что "направо" означает трудовой лагерь, а "налево" – уничтожение. Но мы, евреи, это знали. Шли часы, долгие часы, полные ужаса. Нацистам нравился этот ужас. Они гордились своей жестокостью…
Дети в гетто были особенно уязвимы. Несмотря на то что я была маленькой и вполне могла сойти за ребенка, я вместе со всеми выходила на работу… Мы были рабами, но мы цеплялись за жизнь, как могли. Мы знали, что если ранним утром нас выводят на работу, есть шанс дожить до вечера. Вот так мы жили, от одного дня до другого, надеясь на то, что будем живы и завтра, если только не заболеем, и что люди, которые нам дороги, тоже доживут до завтра…
Отец разработал секретный план. На чердаке под крышей юденрата он собрал огромное количество подростков – чуть ли не сотню… Очевидно, он собирался скрывать детей до окончания Kinderaction ("детской акции"), а потом они останутся в гетто и присоединятся к работающим взрослым… Но его план провалился. Нацисты обнаружили и убежище, и детей, и моего отца. Их всех забрали и увезли в Девятый форт… За время этой акции нацисты уничтожили две тысячи детей. Эти дети прожили в гетто два страшных года и не умерли вопреки невзгодам. С ними связывались надежды на будущее; они казались залогом того, что мы сумеем возродить прежнюю счастливую жизнь. А теперь их убили!..
В гетто я дала себе клятву – сделать всё, что в моих силах, чтобы поддержать своих близких и вдохнуть в них надежду. Я поклялась, что если переживу эту войну, то всю жизнь буду помогать другим. Идеи переполняли меня. Люди удивлялись; у меня было даже прозвище "Вундеркинд". "Мама, – шептала я, – нам нужно думать о жизни… Мама, нас только двое осталось, мы должны выжить!"
Мои мечты были мне поддержкой. Я мечтала о Земле Израиля. Всё время. Несмотря на то что я не получила никакого сионистского образования, я думала только об этом. Каждую ночь я засыпала с мечтою о том, как после войны мы построим на Земле Израиля новый дом, и он будет полон детьми…"
***
"Мне двадцать семь лет‚ но я совсем старуха. Я живу только для детей и еще для того‚ чтобы увидеть‚ как будут наказаны немецкие звери. Нет‚ не звери... Недостойны названия зверей те‚ кто бросал в могилы живых детей..."
"Единственное‚ что вы можете для нас сделать – это отомстить нашим убийцам. Мы кричим вам – отомстите!.."
"Не могу всё описать, плачу, как маленький ребенок… Дорогой брат, прошу тебя, мсти, мсти и мсти!.."
"То, что я слышала и что я видела, никогда… не забуду. И проклят будет тот, кто простит врагу эту кровь!.."
***
Из народного фольклора (перевод с идиш):
Дом без окон, без дверей,
Чуть травы повыше, –
Вышел очень страшный дом
С земляною крышей.
Ой, как дети плакали,
Как они кричали,
В стены, в мокрый потолок
Ручками стучали…
Из свидетельских показаний (Калинковичи, Белоруссия): во время массового уничтожения одна женщина обняла своих детей и закричала убийцам: "Стреляйте скорее! Не пугайте малышей!.."
***
Район Немирова, Украина: "Когда в сентябре убивали детей, родителям удалось спрятать дочку в мешок. Девочка была умная, тихая, и она была спасена. В течение трех недель отец носил девочку с собой на работу, и ребенок всё время жил в мешке. Через три недели зверь Гениг (начальник полиции)… подошел к мешку и ударил по нему ногой, девочка вскрикнула и была раскрыта… Гениг бил отца, бил ребенка… но девочку он не убил, она осталась в лагере и всю зиму прожила в смертном страхе, ожидая каждый день гибели.
В феврале, при второй акции, девочку взяли вместе с бабушкой. Безумный страх овладел ребенком, она так кричала всю дорогу, что детское сердце не выдержало. Бабушка принесла ее к яме уже мертвой..."
***
Справка полицейского управления города Запорожье (1942 год): "Дана сия гражданке Щербань Ольге Павловне в том‚ что она проверена Запорожским политотделом городской полиции‚ и хотя она была замужем за жидом Фриманом Моисеем Исаковичем‚ дочь ее‚ Щербань Жанна Андреевна‚ не от вышеуказанного жида‚ а от украинца Воробьева Андрея Петровича. Справка дана для обмена паспорта и метрической выписки".
***
Я. Гандман (гетто Бреста, воспоминания детских лет): "За мной погнался немец. Носком кованого сапога он достал меня. От его удара я упал. Он снял с меня штаны и начал бить пряжкой армейского ремня. Он бил меня долго и нещадно. Не помню, как я добрался домой. Долго не мог сидеть, мог только лежать на животе. Уже взрослым в одном музее я увидел немецкий ремень, на пряжке которого были изображены дубовый венок, орел, свастика и слова: "С нами Бог". Мне кажется, слова "С нами Бог" выбиты на моем теле…"
***
Вильнюс (первый день после освобождения): "Внезапно мы увидели какую-то женщину, которая подбежала к нам с маленькой девочкой на руках… и в истерических тонах стала рассказывать свою историю. Мне удалось понять лишь то, что она и ребенок… прятались в течение одиннадцати месяцев в какой-то нише… Она изливала свою историю. Она разражалась внезапными криками. В этот момент ребенок у нее на руках, который казался немым, открыл рот и произнес: "Мама, уже можно кричать?.."
ОЧЕРК ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ
Еврейское сопротивление
1
Браилов, Украина (из "Черной книги"):
"Когда казнили уже около двухсот человек‚ подошла очередь председателя общины Иосифа Кулика. Полицейские и гестаповцы о чем-то посоветовались, и затем начальник полиции сказал:
– Кулик‚ можете с семьей отправляться в местечко‚ будете по-прежнему председателем общины.
Жена Кулика взяла свой платок из груды одежды и дрожащими руками начала поспешно закутываться...
– Бася‚ брось платок‚ – сказал ей муж… и, обращаясь к полицейскому‚ ответил: – Когда вы расстреливаете две тысячи моих земляков‚ мне‚ председателю обшины‚ нечего делать на этом свете...
Иосифа Кулика‚ последнего председателя еврейской общины Браилова… расстреляли вместе с женой...
Акция приближалась к концу. И вдруг к месту казни прибежал восьмидесятилетний старик Хаим-Арн со свитком Торы в руках. Вышло так‚ что утром полицейские не нашли его дома; он просидел до полудня в погребе, вышел затем на улицу – она была безлюдна.
– Где все люди? – спросил у прохожего.
– Как где? Их сейчас расстреливают за мельницей.
– Так я один остался! Нет‚ один я не останусь...
И схватив свиток Торы‚ он побежал. Так его и расстреляли в обнимку с Торой‚ старого местечкового балагулу восьмидесятилетнего Хаима-Арна..."
2
Лето 1941 года. Стремительное наступление немецких войск. Колонны отступающих бойцов и командиров Красной армии. Поспешное бегство партийных и советских руководителей. Хаос и растерянность в прифронтовых районах. Рушился на глазах привычный образ жизни, такой устойчивый еще недавно, такой, казалось, незыблемый с его прежними ценностями и авторитетами. Каждому жителю оккупированных территорий требовалось время, чтобы обдумать создавшееся положение, найти свое место в сложившихся условиях, подготовиться к безропотной покорности или к сопротивлению захватчикам.
