Читаем без скачивания Ее величество-Тайга. РЫСЬ КУЗЯ - Эльмира Нетесова

А ведь эта зима была последней в бабьей поре.

Кузя теперь прислушивалась к каждому голосу в тайге. Случалось, нужное для себя получала. Из чужой беды для себя урок извлекала.

Однажды и сама схватилась со старой совой. Та уже в дупло заглядывала, привлеченная голосами котят.

Кузя так накинулась, что сова от страха крикнуть не смогла. Рысь ее мясом подкормила рысят, чтобы запомнили вкус и запах врага.

За несколько дней Кузя порвала и прогнала от соседства всех ближних и дальних сов и филинов. Ради своих рысят даже птенцов не жалела. «Мышей и без них есть кому в тайге сожрать», — думала рысь, выщипывая перья у очередной жертвы.

С наступлением весны в тайге стало легче прокормиться. На болотах оседали перелетные птицы. Вили гнезда, теряли перо. Их, совсем голых, помногу ловила Кузя без особого труда.

Уток и гусей было так много, что рысь за несколько дней удачной охоты успела основательно поправиться, набраться сил.

Конечно, гусь — не филин. Его мясо хорошо ели котята. Быстрее росли, в них проснулось любопытство к окружающему.

Кузя спокойно пережила уход дружка. Тот, увидев, что Кузя неплохо управляется и рысята уже вне опасности, помочился на ель в последний раз, пометил дерево собою от врагов и соперников и ушел в глухомань до следующих холодов.

Кузя помнила его по-доброму. Ей он оставил рысят. Учил, помогал, был ласков и заботлив. А рысят теперь она и сама подрастит. Обучит тонкостям и хитростям охоты, приспособит к жизни в тайге. Котятам не будет так трудно и одиноко, как ей когда-то.

Кузя вылизывала открывшиеся глаза рысят: теперь они уже видят этот большой прекрасный мир. И Кузя боялась лишь одного, — чтобы не выпали они из дупла.

Ее выручало то, что котята любили спать. Их она загребала в облинявшую шерсть, в пух и перья птиц, которые приносила в дупло. В тепле котята не слышали, как уходила на охоту мать.

Тайга с каждым весенним днем хорошела. И хотя в чаще еще лежал снег на корягах, возле обомшелых трухлявых пней уже появились подснежники. Голубые, мохнатые, они тянулись к солнцу на тонких ножках и дрожали на холодном ветру, прижимаясь друг к дружке, как рысята.

Бойкий дятел, почуяв весну, зазвенел по стволам: выстукивая, вытряхивая из деревьев все лишнее. Эти птицы не боялись Кузи. Рыси их не трогали за великую полезность всему живому в тайге.

Черные и зеленые, с красными гребешками, они делали новые дупла, лечили старые, подновляли их. Исцеляли деревья. И первыми оповещали стуком своим о приходе тепла.

Рысей стук дятла звал к важному событию — надо выводить потомство в тайгу, учить его уму-разуму.

И хотя каждый это делал по-своему, стук дятла служил общим сигналом: не только рысь выпускает в это время своих детей в тайгу, но и соболь, и куничка.

Может, потому в эту пору, словно жалея молодых, тайга дарила потомству легкую добычу — скинувших перо куропаток, сидящих на кладках птиц. Их можно было ловить шутя — не разгоняясь, не запыхавшись. А потому охота, приносившая сытость, казалась легкой и красивой игрой.

Молодые нагоняли добычу без злобы. Сама тайга, будто заботясь обо всех разом, не дала рысятам голодной, злобной ярости, чтобы в ослеплении не губили все, что попадется на глаза.

Рысята, наевшись, носились по тайге, знакомясь с нею и резвясь, как настоящие котята. Вот только голоса у них были порезче и погрубее.

Тайга присматривалась к молодым, к их повадкам, норову, хватке. Она безошибочно определяла, какой зверь получится из котенка.

Рысята Кузи валялись в траве, хватая друг друга за хвосты и пупки. Они покрикивали, ловили своих сородичей-ровесников за уши и загривки, зовя их играть в зеленеющую тайгу, где призывно кричали кукушки, носились кедровки и кроншпили.

Рысята гонялись друг за дружкой по деревьям. Но вдруг эту веселую суматоху прервал грохот выстрела.

Тайга охнула от неожиданности. В нее пришел человек. Не с добром. Весной ружье в руке принес, как злое сердце показав всем сразу, ровно в свою избу вломился, без страха и дозволения.

«Почему он стрелял?» — перешептывалась тайга и прислушивалась к голосам и дыханиям своих обитателей.

Но все вокруг молчало настороженно, наблюдая за человеком — вечным пришельцем, чужим и ненужным тайге.

«Зачем он пришел?» — шептали таежные голоса.

Тайга никогда не прощала вторжения непрошеных гостей. Не выпускала без наказания. Она видела: человек стрелял в оленуху, пасшуюся у распадка: Рыси — хищники, но и те пожалели ее и олененка. Не тронули, даже для науки молодым не показали, как надо убивать крупную добычу.

Звери не захотели осиротить олененка. А человек не побоялся. Он бежал к распадку через бурелом. Прыгал через пни и коряги. А тайга, уже придумав злую месть, жутко ощерилась завалами.

«Беги… Своего не минуешь. Кто, не растив, пришел убить, тот из тайги не выйдет». Оленуха давно укрылась в чаще вместе с олененком. Она лишь на секунду испугалась человека. Тому предстояло страх пережить.

Чужак не знал, что о нем, далеко обогнав его, мчится дурная слава на крыльях соек и сорок, разносится с ветром от кроны к кроне, от куста к кусту.

За сотню шагов от него уже прильнула к земле трава, отвернули головы цветы, насторожили колючки шиповник и аралий. Дерут с человека одежду и кожу.

Ту пихту, что росла у самого большого муравейника, знали все и обходили стороной. Живность таежную само дерево предостерегало от беды. А человека кто предупредит? Кто пожалеет? Вот и уронила пихта свою отжившую верхушку на человечью макушку. Тот, испугавшись, чертыхнулся. Но не остановился. Пошел дальше настырно.

Рысь крикнула за его спиной. Человек плечами дрогнул. Пальнул из ружья, не целясь, пугнул зверя. Сухое дерево суком его зацепило, порвало одежду. Медянка встретилась на пути. Человек — словно ослеп на сердце.

Он шел к распадку, черному, как сердце дьявола. И все живое замерло. Оттуда даже сильные звери не всегда возвращались живыми.

Но человек шел, подныривая под ветки, согнувшись, держа ружье наготове. Для защиты иль для нападения?

Тайга ждала, не дыша.

— А-а-а-а! — разрезал тишину душераздирающий человеческий крик. Тайга вздохнула грустно: — Пусть чужая, но жизнь была. Жаль, что злою памятью помечена…»

В кромешной тьме упал человек в медвежью берлогу. Глубокую, сырую, черную. Оттуда не только ему, самому медведю сложно выбраться. Метров пять глубина берлоги. Ее много лет углубляла, расширяла и обновляла медвежья семья.

Правда, внизу, на самом дне берлоги, когда вылезал медведь, остались коряги. Но хозяину они не чинили помех. А непрошеный гость пусть не обессудит. Каждый управляет домом по своему вкусу.

Тайга поняла, где и что случилось с человеком. Минуй берлогу и продолжи путь, — дальше его ожидало бы худшее.

Пара медведей, собиравших в распадке черемшу, заторопились к берлоге, обрадовавшись везению. Эту добычу им не пришлось выслеживать, догонять, тратить силы. Она сама пришла. Медведю осталось лишь немного потрудиться, забросать жертву понадежнее, чтоб кто-то другой не сожрал, чтоб добыча, долежав до времени, взялась душком.

Медведь обошел берлогу вокруг. Заваленная с зимы деревьями, валежником, крыша берлоги была открыта с угла, откуда медведи вылезли по весне. В эту дыру и попал человек.

Послушав его стоны, принюхавшись к запаху, медведь сбросил вниз несколько коряг.

«Пусть придавят», — решил зверь.

Голос человека стих. Посидев немного около берлоги, медведь понял, что добыча не уйдет, а через тройку дней ее можно будет сожрать.

Медведь любил мясо с душком. Оно для него имело особый вкус. К тому же лежалая добыча играет в медвежьем желудке лучше любого вина. Наевшись гнилого мяса, медведь и перед медведицей не осрамится.

И хотя нынче в зверином желудке пустовато, — можно было бы и горячей добычу сожрать, — старый медведь знал свой возраст и решил подождать. Это молодые нетерпеливы. Им все сегодня нужно. Но и к ним придет зрелость.

Зверь ушел от берлоги.

Таежное веселье было оборвано. Молодняк запомнил человека по виду и запаху, по звуку выстрела. Понял, что нет для них врага страшнее.

По дуплам и лежкам разбежались звери. Теперь всяк начнет своих детей учить охоте на своем опыте, своим умишком.

Кузя учила рысят прыгать с дерева. Вдруг услышала человечьи шаги. Дети сидели в пушистых еловых лапах, и Кузя, осторожно перегнувшись, увидела своего лесника. — Тот шел, опустив голову, разглядывал под ногами каждый куст, каждую травинку, чтоб не наступить, не обидеть.

Вот он обошел муравейник, присел на трухлявый пень. Огляделся по сторонам. Проговорил тихо:

— И где его, окаянного, носит? И не слыхать его. Да еще ружье мое взял. Вот дурак-то! Кто же в вешнюю пору тайги с ружьем ходит? Чую, нарвется на беду, — старик качал головой.