брызги сияющих частиц, а Шари приходилось непрестанно уворачиваться. В пустой комнате не нашлось, за чем было бы можно на время укрыться: ни мебели, ни стенных проемов, ни какой-нибудь закраины. Воздух наполнился характерным запахом криосмеси — азотистых солей, силикатов и глицерофосфатов, и его мозг окатило токсичными парализующими парами.
Вскользь промелькнула мысль о Жеке, который остался сам по себе в коридорах императорского дворца, охраняемого даже более тщательно, чем старый сеньорский дворец. При мысли о судьбе, которую скаиты и крейциане уготовили бы маленькому анжорцу, схвати они его, сердце Шари сжалось, и его подбодрил прилив непокорности. Он рассчитывал, что маршрут Жека от одной комнаты императорского дворца до другой выйдет короче, и что с усиленной слежкой ему будет справиться легче, чем с беспрерывно движущимся аэрокаром, но понял, что ошибался. Несмотря на все предосторожности, они сломя голову влетели в ловушку, устроенную для них сенешалем Гаркотом. Потягаться с Гипонеросом не вышло. В голове замельтешили образы: Оники, Тау Фраим, Тиксу, Афикит, горный безумец… Почему бессмертный хранитель анналов бросил их на произвол судьбы? Почему он предал человечество?
В его сторону двинулись одетые во все черное люди, возникшие сразу из четырех углов комнаты. Продолжая лавировать и уклоняться от криогенных пучков, Шари обернулся, без промедления нажал на спуск своего волнобоя и повел запястьем вкруговую. Двое наемников, пораженные в грудь и живот, с криком рухнули на пол, но прибывали другие, еще и еще. Следы белесых и сверкающих лучей сплетались в воздухе мгновенно тающими фигурами.
Давно ли Шари рематериализовался? Три-четыре секунды? С энергией отчаяния он отбросил охватывающее его чувство безнадежности и решил бороться до последнего. Он не имел права завязнуть в этой комнате и оставить своего юного товарища на произвол судьбы. Махди сконцентрировался на стрельбе, скосив пятерых или шестерых наемников, с налета валившихся на своих павших товарищей. Они не стреляли, как будто им велели взять его живым или охлажденным. Запахи реагентов заморозки все сгущались, все крепли. Шари становилось все труднее поддерживать связность мыслей, но мощные всплески адреналина не давали ему потерять связь с реальностью и погрузиться в обморок. На ладонь и предплечье падал отсвет от раскаленного добела ствола волнобоя. Он, шатаясь, вернулся к полке на стене. Шари поборол коварное онемение, распролзавшееся по конечностям, быстро прикинул частоту и траектории белых пучков, встал сбоку от полки и прислонился к стене. Сдерживаемые градом световых волн притивы продвигались теперь с крайней осторожностью.
Даже прежде чем протянуть к сфере руку, Шари принялся сглаживать неровные биения внутри своего разума. Он дал последний залп по замершим черным фигурам, схватил код и сосредоточился на антре. Что-то ударило его в руку, и по телу быстро растекся сильнейший, непереносимый холод. Прежде, чем потерять сознание, он успел мысленно представить купающийся в чернилах ночной тьмы парк.
Сегодня Жек впервые почувствовал боль при психокинетическом переносе — может быть, потому, что был взвинчен противоречивыми мыслями, и его разуму больше не хватало собранности и силы, чтобы воссоздать его деструктурированное тело. Он завис в эфирном коридоре — в этом текучем поле без пространства или времени.
Жек попытался вызвать в памяти казарму пурпурных гвардейцев и парящий магнитный пузырь, укрывавший второй код, но тут его объял панический страх. Жек знал, что зря потратил драгоценное время в палате Сейфа, и Шари, по всей вероятности, уже ждет его во внешнем парке. Он пытался сосредоточиться на этом самом магнитном пузыре, но ему слышался треск криозарядов, клацанье сапог и крики гвардейцев; казалось, что рукоять волнобоя обжигает ему душу, и его мысль теряла силу, страх дробил, расщеплял ее, не давал сосредоточиться. В итоге все это походило на атаку Несотворенного — там, на тропинке света к индисским анналам.
Жек колебался между небом и землей, между пустотой и материей, ни в одном мире — и ни в другом. Он чувствовал, что если будет оставаться в этом чистилище, то в конце концов распадется, навсегда рассеется в небытии. Его вторжение в хранилище наверняка вызвало всеобщую тревогу в императорском дворце. А ему, однако, еще предстояло добыть второй код. Он вступил в решающую игру за будущее человечества, и, как несколько мгновений назад подчеркивал Шари, сейчас не время ни для душевных терзаний, ни для промедления. Жек вновь попытался собрать вместе рваные клочья своей воли, но его захлестнул страх, сея, как Несотворенное, в мыслях ужас и ненависть. Он уже не знал, по каким блуждает слоям эфира, он уже не знал, среди живых он или среди мертвых, и не расстался ли навсегда с телом.
И вдруг он услыхал далекий знакомый голос, шепот, доносящийся, казалось, через пространство и время:
— Думай обо мне, Жек, думай об Йелли…
Милая Йелль. Даже из сна она приглядывала за ним и старалась поддержать, окликнуть его. Это ради Йелли он пустился в долгое путешествие от Ут-Гена до Матери-Земли, ради Йелли не побоялся звездной необъятности и врагов человечества, ради Йелли продолжал битву.
Страх внезапно покинул Жека, и перед ним ясно встала казарма пурпурной гвардии. Он видел маленькую белую сферу внутри прозрачного магнитного пузыря, парящего в центре пустой комнаты. Свет настенных бра оттенял своеобразную фактуру стеновых покрытий — нерегулярную и утонченную. Пол устилали плиты розового мрамора, со светлыми прожилками, складывающимися в завитки тающих облаков. Четверо дежурных гвардейцев, одетых в пурпур облеганов и свободных накидок, выглядели не особенно напряженно, как и два десятка прочих, которые расположились сидя в соседней комнате на скамьях или прямо на полу. Свое оружие — сабли со стальными клинками — они аккуратно вложили в ножны. Судя по всему, тревога еще не объявлялась. Жек пришел к выводу, что потратил на визит в Сейф меньше времени, чем думал, что его психокинетический перенос выпал за рамки законов обычного времени, и что, быть может, не стоит терять полностью надежду.
Однако в тот миг, как он собрался материализоваться в комнате, его отговорило от задуманного предчувствие — не страх, а уверенная и ясная интуиция, тревожный звоночек, раздавшийся в уголке разума: за кажущимся спокойствием таилась невидимая угроза. Охранники расслабились слишком напоказ для неподдельности, и магнитный пузырь, казалось, поместили на видном месте зазывающе — иди и хватай маленькую белую сферу. Он чудом выбрался из ловушки Сейфа, и ощутимо рискует, обнаружив себя снова. И все же этот код был ему необходим: вдруг это
