всех, кто оказался на месте дорожного происшествия. Как знать, может, водителя чем-то напугало происходящее у машин. Он мог приметить и оружие в руках людей. Может, просто не захотел оказаться невольным свидетелем. Его грузовик, не задерживаясь, с грохотом повернул на ближайший отвилок.
И не увидел он самого страшного. Как пассажиры «жигуленка» жестоко расправлялись с подгулявшей в городе компанией. Одного добивали монтировкой прямо в центре дороги. Вот после двойного выстрела задергалось тело другого. Его осветили фонариком. Рот был широко раскрыт. И на бороде мыльно пузырились кровавые гроздья.
Третий, звали его Петька, слившись с репейным кустом, слышал, как кричали:
— Загружай этого!
— Тяжелый, черт! И ноги мешают…
Страх Петра был велик и леденящ. Он почти не понимал происходящего. А в голове так и звучало: вот и пришел твой последний час…
С распирающим грудную клетку тревожным сердцем, не отрывая подбородка от земли, Петр полз к могучим древесным стволам, подступившим к самой дороге. Когда оказался за колючими ростами густого малинника, приподнялся и всей грудью ринулся в черноту низины, надеясь именно там найти себе убежище и чуть отдышаться. Добрался до старой просеки.
Прислонясь похолодевшей спиной к искривленному деревцу, поднял глаза кверху. Долго и тупо смотрел сквозь штриховку ветвей в часто пробитую дробьями звезд наступившую ночь. Вдали громыхнуло, и небо над ним озарилось яркими сполохами.
16
Машины, окутываясь удушливым чадом, медленно продирались по густому сосновому бездорожью. Это был безрассудный и почти фантастический маршрут. Он более напоминал некое театральное действо с нереально выхваченными светом из темноты, словно бутафорскими, стволами деревьев, их таинственным и настороженным разбросом. Приходилось то и дело вилять, отвоевывать у густого сумрака каждый метр свободного пространства. Иногда вроде бы и возникали открытые полянки. Но и они были коварно обманчивы, поскольку любая травная низина, любой самый неожиданный поворот могли встретить ощетиненным навстречу пеньком или комковатой провальной кочкой.
Водители чертыхались, но с необъяснимым упорством, больше по интуиции и по подсказке шныряющего впереди пассажира забирались все глубже в лес. Под прокручивающимися колесами пружинила прелая прошлогодняя хвоя, потрескивал опавший сухой лапник.
Вот выбрались на глухой пустырь и прижались тесно к самому краю оврага.
— Может, здесь?.. Место вполне подходящее… Случайному грибнику тут делать нечего… А другой люд обнаружит не сразу…
Щуплый паренек плеснул из булькнувшей канистры бензином на крышу, еще раз на капот, потом затолкал ее на сиденье салона той самой иномарки, которая два часа назад оказалась в кювете.
— Вот черт! Спички отсырели, что ли…
Неожиданно взметнувшееся под самыми ногами пламя огненным ручейком, шустрой змейкой завиляло к машине-неудачнице. Вот полыхнуло еще сильнее и ярче. Едкая нефтяная гарь ширилась, тянула за собой пляшущие, смешно подпрыгивающие мячики огоньков. Докрасна раскалился изгиб крыла. Вспучилось на корпусе и с треском лопнуло железо. С хлопком вырвалось на свободу еще одно слепящее чудище… Рой огненных искр множился. Затем сильнейшим взрывом сотрясло и саму землю, и многолапную лепнину сосняка, и корпуса двух других автомашин, находящихся на безопасном расстоянии от этого фантасмагорического и люто бушующего ночного костра…
— Во дает!.. А машиненку-то жалко… Оставь ее целехонькой, можно было бы хороший куш поиметь…
— Все мало вам, скоты поганые! А когда стрелял, думал?.. Все ведь как хорошо шло. Да, рисковали. По самому краешку шли. Но успевали и головы свои сберечь. И барышок подходящий обеспечить. Внучкам на всякие «сникерсы» и другую муру заморскую. Могли бы и на островах, загораючи, поваляться… А вот теперь… Может быть, ты этими самыми пульками будущее наше расстрелял… Может, на закрае леса нас уже ждут не дождутся… Чуяло сердце! С такими дебилами связываться — прямехонькой дорожкой к вышке идти. Вот тебе и персики-мерсики, ананасы разные… Век бы мне такого не видеть. А паленым мясом как пахнет… Противно. Это ведь еще приварок к статье нашей общей…
— Шеф! Нучеготытутразбрюхатился?.. Сам видал ведь, что чуть ножом не продырявили…
— Уж лучше бы это. Тогда наша сторона пострадавшей бы оказалась… Выпутались бы… Атеперь?.. Весь наш риск псу под хвост?.. Что нас ждет вон за теми елками, ты это знаешь?.. Только место новое выбрали. Ушли с этого Рыканского поворота. И на тебе… Жадность да глупость — они завсегда фраеров губят…
Когда засочился в подкроннике редкий свет наступающего утра, людей у овражины уже не было. Лишь только след колеи вел куда-то далеко-далеко.
…Петр, припадая на правую ногу, с трудом пробирался по лесу, избегая всяческих возможных встреч с людьми. Пройдя по древесному стволу, опрокинутому над замоиной ручья, вдруг узнал это место. Здесь он уже бывал когда-то. Вон в той стороне должен быть кордон. Но он ему не нужен. Надо бежать что есть сил из этого проклятого места. Забыть поскорее страшноту вчерашнего вечера с ее пальбой, с предсмертными, переходящими в визг криками умирающих, со всеми такими нелепыми и неожиданными деталями…
Наклонился к воде, зачерпнул влагу ковшиком сложенных подрагивающих ладоней. Пил ее нетерпеливо, жадно, пересохшими и запекшимися губами.
Старая гать вела к просеке. Он шел вдоль нее, поминутно останавливаясь и оглядываясь.
17
Пройдя по свекольным окрайкам, пробрался к крайнему двору и, толкнув калитку, скрылся за штакетником забора. В дом не пошел, а подался к летней пристроечке. Открыл дверь, подпер ее изнутри палкой, прошел в комнатку и обессиленно растянулся на диване…
Из глухой тяжкой дремоты его вырвал дробный стук. Посмотрел в оконце. Там, вглядываясь внутрь, стояла Манька, жена его дружка.
— Значит, ты дома, голубчик?!.. Алкаши несчастные!.. — визгливо шумнула она, увидев помятое и бурое ото сна лицо Петра.
— Чего тебе?
— Кады мой Колька заявится?..
Петр лишь скривил губы и неестественно пожал плечами.
— Скажи, пусть домой не появляется… Ох и чешутся же у меня руки… Я его так отстрогаю!..
Машка угрожающе удалилась.
«Не, теперь уже не отстрогаешь. Крику от тебя не оберешься… Да и не только с ее Колькой…»
А ведь странно, что пока она ничего не знает. Дружки-то пострелянные остались, считай, на дороге… Это же так недалеко…
Но вздохнул не с тяжестью в душе, а вроде бы даже пока с некоторым облегчением. Не готов он сейчас к тяжким расспросам. Да и что сказать может?.. Один туман в голове. Да ночные эти вскрики…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
