по нему вниз и тут только имел возможность вздохнуть, так как удушающего дыма не было.
Отдышавшись, я, намочив сильно платок в воде и успокоив находящихся здесь у динамо-машины людей, взяв платок в рот, опять поднялся по трапу и бегом побежал на палубу, в которой дым как будто немного рассеялся, так как выбежавшая наверх команда догадалась открыть броневые люки на верхней палубе.
Поднявшись в верхнее отделение, я крикнул собравшейся здесь кучке команды идти вниз, в жилую палубу и выносить немедленно оставшихся там раненых и задохшихся от газов людей.
Не ожидая исполнения приказания от всей кучки, с первыми бросившимися на зов людьми я и кто-то из механиков спустились в палубу, в которой уже было возможно дышать, хотя дым и не вышел еще весь. Мы начали вытаскивать в кормовое отделение лежащих без чувств. Около задраенной двери в носовой отсек мы нашли целую кучу: оба доктора, оба фельдшера, мичман Всеволожский и человек двенадцать команды лежали там грудой, выскочившие, по-видимому, из операционного пункта, и из-за дыма и тьмы взявшие неправильное направление. Вместо того чтобы бежать в корму к выходам на палубу, они бросились к задраенной двери главной носовой переборки и задохнулись от газов.
Кроме этой груды людей по разным местам палубы лежали одиночные угоревшие люди и среди них лейтенант Овандер, который спустился в палубу из боевой рубки, будучи послан зачем-то вниз командиром. Наблюдение за выносом задохшихся окончить мне не удалось, так как была пробита пожарная тревога, и я быстро побежал на свое место по ней – на ют, приказав баталеру и нескольким членам команды окончить вынос раненых.
Пробегая по жилой палубе, я был остановлен выглянувшим из шахты кочегарным механиком Груятским, который просил меня прислать хотя бы несколько человек в носовую кочегарку подсменить на короткое время кочегаров, которые тоже сильно наглотались газов пикриновой кислоты, проникших в кочегарку по шахтам экстренных выходов. Пришлось остановиться и, хватая за шиворот первых встречных нижних чинов трюмно-пожарного дивизиона, посылать их в кочегарку.
Поднявшись по трапу в верхнее офицерское отделение, я увидел столб пламени, с силой вырывавшийся через дверь в заднем траверсе из 6-дюймовой батареи. Так как трап на верхнюю палубу находился около двери, то выход по нему наверх был отрезан огнем. Однако это не помешало нескольким обезумевшим нижним чинам, выбегая из жилой палубы, устремляться наверх именно по этому трапу, сильно обжигаясь при этом. То же проделал и флагманский механик полковник Обнорский, потеряв при этом бороду и усы.
Я выскочил на палубу по другому трапу, выходящему сзади двенадцатидюймовой башни, на левый борт. Очутившись па палубе, я увидел целую кучку людей на юте, которые прижимались к правой стороне башни, стараясь укрыться от свистящих в воздухе осколков снарядов, падавших в воду у левого борта. Шланги уже тащили к двери траверса, и я направил струю в бьющее из двери пламя. В этом месте, сразу перед дверью в шестидюймовую батарею, находился рундук с брезентами, и, по-видимому, струя и попала на него, так как огонь из двери скоро перестал бить, а вместо того повалил оттуда густой едкий дым, не позволявший людям со шлангом пройти через дверь в батарею, в боковые коридорчики около машинного кожуха, через которые можно было дальше пройти и в самую батарею. Прибежал откуда-то старший офицер и пытался сам со шлангом проникнуть в батарею, но едва выбрался оттуда, совершенно задохшись от дыма.
Пришлось некоторое ждать, пока пожар уменьшится сам по себе. Я опять вышел на ют и снова встал около башни. Хотя картина была и величественна, но в тот момент на меня не произвела никакого впечатления, кроме чувства отчего-то обиды. Середина «Сисоя» горела, над нею поднимался густой дым, а из амбразур 6-дюймовых орудий били языки пламени. Из четырех щитовых шестидюймовок наверху батареи стреляла только одна. На рострах, судя по густому дыму, тоже что-то горело. С правого борта поднимались столбы воды от падающих снарядов, слышался высокий звон их разрыва, а над ютом со звонким свистом летели осколки, временами оканчивая полет ударами в наши надстройки со звуком, что бьют во что-то пустое.
Почти одновременно с попаданием в батарею крупный снаряд ударил в броню барбета кормовой башни. Пробить броню ему не удалось, но так как угол брони был очень слабо подкреплен и броневая плита не упиралась в палубу, а чуточку не доходила до нее, то угол брони и отогнулся внутрь, образовав небольшую треугольную щель, сквозь которую внутрь барбета проникли газы и масса осколков. В жилой палубе, как раз недалеко, в это время стояли, примостившись к башне, 12 матросов, отделавшихся одним только испугом.
Осколки снаряда, проникнувшие внутрь, ударились о небронированную подачную трубу башни, разбили все реле, реостаты и прочие приборы, тут расположенные, и без силы упали на палубу. По счастью, зарядники в это время опускались в погреб пустыми, иначе не миновать бы пожара, а то и взрыва пороха. Достав запасные приборы, тотчас же приступили к исправлению повреждений, и через полчаса башня уже свободно вращалась, а пробоина была заделана позже листом стали. Но пока наш «Сисой» остался почти без артиллерии.
Глава 7
Молодая отвага старых кораблей
Желтое море у мыса Шантунг 28 декабря 1904 года
Контр-адмирал Иван Константинович Григорович был раздосадован как ходом боя, так и своей в нем ролью. И для этого у него были, казалось бы, довольно веские основания. Хотя он начинал сражение младшим флагманом отряда из пяти броненосцев, а сейчас под его командованием находились даже шесть, оптимизма это не добавляло совершенно. По сути, после смертельного ранения Григория Павловича Чухнина он стал адмиралом «инвалидной команды» российского линейного флота.
С трудом пройдя в компании с флаг-офицером лейтенантом Азарьевым и художником Верещагиным по верхам своего корабля, чтобы добраться до кормового мостика, – только оттуда и можно было нормально рассмотреть состояние идущих за ним мателотов, он был шокирован увиденным. Его флагман, на котором только минут десять назад потушили последний пожар, лишился ровно половины своей боевой мощи, частично выгорел, принял около тысячи тонн воды через пробоины для спрямления крена, а также имел заметный дифферент на нос. Скорость, которую он мог развить, не превышала 11–12 узлов, а картина жестоких разрушений в надстройках и рваных дыр в небронированном борту была просто невыносима для сердца человека, который всеми фибрами души любил эти рукотворные стальные существа, понимал их красоту и особый шарм кораблестроительной эстетики.
Увы, в таком или даже еще более худшем состоянии находились и еще три корабля его колонны. «Полтава» была повреждена практически так же, как и «Петропавловск». Только воды приняла несколько
