Это его замечание отправляет нас к наиболее драматическому случаю вытеснения традиционного знания, столь радикальному, что торжествующий рационализм утрачивает свойства рационального мышления. Речь идет об отказе интеллигенции от советского проекта в СССР в конце 80-х годов.
Советский проект и, в значительной мере, практика советского строя представляли собой, в течение полувека, успешный синтез традиционного и современного рационального знания. Мировоззренческой основой советского строя был, по выражению Вебера, общинный крестьянский коммунизм (Лев Толстой — зеркало русской революции). К этому движению после 1905 г. примкнула, а затем и возглавила его, партия большевиков (до лета 1917 г. формально фракция российской социал-демократической партии). Она и привнесла в рабоче-крестьянское движение программу марксизма, корнями уходящую в Просвещение. Возникла сложная духовная и интеллектуальная конструкция, в которой общинный коммунизм, консервативный по своей природе, был совмещен с идеей развития и научно-технического прогресса.
Этот синтез стал возможен потому, что развитие (в частности, индустриализация) в тот момент стало очевидным условием выполнения главного критерия, которому следовало массовое сознание, проникнутое крестьянским коммунизмом — выжить и сократить до возможного минимума массовые страдания. Это — фундаментальный критерий, выводимый из традиционного знания подавляющего большинства жителей России.
Шопенгауэр в книге «Афоризмы житейской мудрости» свел главные советы мудрых людей всех эпох — краткое изложение формул традиционного знания. Вот с чего он начинает раздел «Правила общие»: «Первой заповедью житейской мудрости я считаю мимоходом высказанное Аристотелем в Никомахейской Этике (XII, 12) положение, которое в переводе можно формулировать следующим образом: „Мудрец должен искать не наслаждений, а отсутствия страданий“… Нет худшего безумия, как желать превратить мир — эту юдоль горя — в увеселительное заведение и вместо свободы от страданий ставить себе целью наслаждения и радости; а очень многие так именно и поступают» [276].
Поколения, создавшие советский строй, так и определили главный критерий выбора жизнеустройства — сокращение страданий. На этом пути советский строй добился признанных успехов, в СССР были устранены главные источники массовых страданий и страхов — бедность, безработица, бездомность, голод, преступное, политическое и межнациональное насилие, а также массовая гибель в войне с более сильным противником. Ради этого были понесены большие жертвы, но уже с 60-х годов возникло стабильное и нарастающее благополучие.
Альтернативным критерием выбора жизнеустройства было увеличение наслаждений. Этот критерий вытекал из антропологии современного западного общества (методологического индивидуализма и эгоизма homo economicus), и также из метафизической идеи прогресса. Как пример успешного продвижения по этому пути идеологи перестройки дали советским людям Запад. Активная часть населения приняла этот пример за образец, оценив собственное жизнеустройство как недостойное («так жить нельзя!»). Так возник глубокий когнитивный конфликт, превратившийся в культурный кризис. Голос традиционного знания был подавлен авторитетом «общества знания» и соблазнительной витриной Запада. Речь идет о фундаментальном изменении, которое не сводится к смене политического, государственного и социального устройства (хотя неизбежно выражается и в них).
Художественное знаниеОчень коротко скажем об особом ареале в пространстве знания, который занимает знание, систематизированное и «записанное» в художественных образах. Оно действует на духовный мир человека в плоскости, соединяющей воображение, эмоциональную сферу и рациональное мышление.
Художественное (как и религиозное) знание соединяли с зарождающейся на исходе Средневековья наукой глубокие связи. В средние века в число математических наук в университетах наряду с арифметикой, геометрией и астрономией входила музыка. Лютня была «и излюбленным инструментом певцов, и инструментом ученых, отвечавшим требованиям точных математических расчетов, с помощью которых постигалась природа музыкального звука». Мерой для оценки расчетов была эстетическая категория — красота мелодических созвучий. Из сочетаний звуков делались теоретические выводы.
Примером служит спор о строении музыки, в котором принял активное участие отец Галилео Галилея музыкант и композитор Винченцо Галилей. Во второй половине XIV века вышел трактат Николая Орема «О соизмеримости и несоизмеримости движений неба». Его автор изложил проблему в форме сна, в котором он просит Аполлона разрешить его сомнения. Аполлон поручил Музам и Наукам высказать свои соображения. Вопрос стоял принципиально — по словам Гермеса, «ведать музыку не что иное как знать порядок всех вещей».
Арифметика считала, что все движения неба соизмеримы, Геометрия возражала. Автор трактата принадлежал к течению, которое отстаивало мнение, что иррациональная пропорция «изгнана из движений неба, производящих мелодические созвучия». Теоретики нового течения считали, что права Геометрия, так что присутствие иррациональных пропорций в звуках (диссонанса) придает музыке особую яркость и красоту. Спор этот длился полтора века, и в ходе его было высказано много методологически важных для науки идей. Этот спор, в который через отца был вовлечен Галилео, как считают историки, существенно повлиял на становление его как методолога. Да и сегодня он кажется актуальным (см. [62]).
Совершенно необходимым для всей системы знания элементом является знание, с древних времен накопленное в особой отрасли «духовного производства» — литературе. В принципе с самого зарождения систематизированного знания и рефлексии над ним (философии) литературный текст был способом фиксации и передачи этого знания, а создание такого текста — важным этапом познавательного процесса. Эта сторона литературного творчества не утратила своего значения и в современной науке.
Так, историки науки отмечают глубинную связь литературного метода Достоевского с методологией науки, причем постклассической. Эйнштейн писал: «Достоевский дает мне больше, чем любой другой мыслитель, больше, чем Гаусс». Художественные модели Достоевского были рационалистическими, их сквозной темой было противоречивое развитие мысли[80]. Метод же построения модели был экспериментальный. Он помещал своих героев в обстановку критического эксперимента (experimentum crucis). Историки вполне обоснованно говорят, что Достоевский осуществил синтез научного и художественного методов [57]. Более того, художественные экспериментальные модели Достоевского обладают вполне научной строгостью, так что И. П. Павлов сказал: «Его слово, его ощущения — факт»[81].
Но ведь у Достоевского этот синтез просто выражен необычно ярко, «модельно», но они присутствует и в творчестве многих других писателей и поэтов, во множестве вариаций. Можно даже сказать, что уже в позднее Средневековье этот синтез стал необходимым качеством художественного произведения, которое было культурной предпосылкой для возникновения в XVI веке того, что мы называем современным научным методом. Методология мысленного эксперимента была, можно сказать, выработана в ходе становления литературы, порожденной книгопечатанием. Эта литература привела к возникновению нового типа чтения как диалога читателя с текстом, и в процессе этого диалога воображение и строило пространство мысленного эксперимента.
Эйнштейн сказал по этому поводу: «Воображение важнее знания, ибо знание ограничено, воображение же охватывает все на свете, стимулирует прогресс… Строго говоря, воображение — это реальный фактор в научном исследовании» [280, с. 142].
Воображение играет главную роль в художественном восприятии мира. Но в то же время это и способность человека, необходимая для мыслительного постижения реальности. В уме мы оперируем теми образами реальности, которые нам производит наше воображение. Уже Аристотель писал, что когда ум осознает какую-то вещь, он должен построить ее в воображении. Исходя из этих «образов вещей» мы вырабатываем и нашу линию поведения.
Воображение и реальность тесно связаны. Карл Густав Юнг пишет: «Если некто вообразит, что я его смертельный враг и убьет меня, то я стану жертвой простого воображения. Образы, созданные воображением, существуют, они могут быть столь же реальными — ив равной степени столь же вредоносными и опасными, — как физические обстоятельства. Я даже думаю, что психические опасности куда страшней эпидемий и землетрясений».
