Да, мы видим его очень редко. Но то, что он, находясь как бы за сценой, удерживает все нити в своих руках, мы поняли очень скоро.
Однажды в полдень Кремер, старший бачка, послал Циппеля на камбуз за сгущенным молоком. Он хотел подсластить свою лапшу.
Но Циппель вернулся без молока.
– Как это понимать? – накинулся Кремер. Он был медленным на подъем восточным пруссаком, который только изредка открывал свой рот. Однако теперь он был взбешен.
– Что, этот Смутье не хочет раскошелиться?
– Нет, – ответил Циппель, и дрожь в голосе выдавала его страх. – Он хочет. Но он говорит, что капитан запретил. Нужно экономить.
Кремер не ответил, но взглянул так, что замолчали все сидящие за столом. Нависла тишина. И в этой тишине вдруг раздался голос Штокса:
– Зато завтра будет нечто особенное, солонина с сушеной картошкой.
Это была пища, которую мы получали уже три недели почти ежедневно, и потому слова Штокса звучали, как издёвка.
Эта сцена не имела далее никаких последствий, только с этого момента молоко не выдавалось больше ни утром, ни днем, ни вечером.
Три дня спустя – как раз была моя очередь бачковать – я пришел на камбуз, чтобы получить «напиток вахтенных». Это был кофе, который выдавался для вахтенных в четыре часа утра. Черный и горячий, сильно отдающий цикорием и лишь отдаленно напоминающий кофе, он популярен у всех путешественников, будь то в высоких широтах Антарктики, или в тропиках.
– «Напитка вахтенных» больше не будет, – сказал мне кок Смутье, и мне показалось, что он коварно ухмыляется.
– И что я должен сказать им?
Он равнодушно пожал плечами.
– Можешь сказать, как есть. Шлангенгрипер запретил.
Матросы поняли меня не сразу. Когда я с пустым, дребезжащим котелком появился в «синагоге» и сообщил им о причине отказа, над столом нависла тишина, точно как в прошлый раз. Все сидели либо в сетчатых майках, либо с голым торсом, и перед каждым лежал ломоть сухаря, который они приготовили к этому кофе.
Не знаю, кто начал. По-моему, это был Мюллер. Он схватил свой сухарь и начал барабанить им по крышке стола, выкрикивая при этом:
– Подъем! Подъем! Подъем!..
Это было старой шуткой. Команда побудки, которой по утрам поднимались из коек свободные от вахты, предназначалась для червей в сухарях. При стуке сухаря по крышке стола они сыпались из своих нор и расползались в разные стороны. Тут их сметали в кучу и растаптывали.
Но на этот раз эта «шутка» означала нечто иное. Внезапно все схватили свои сухари и стали тоже барабанить ими по столу. Это напоминало дробь барабана. И вступил хор хриплых голосов:
– Подъем! Подъем! Подъем!..
Вдруг сквозь шум в кубрике послышался голос капитана. По-видимому, он спустился со шканцев и теперь стоял прямо у входа в «синагогу».
– Боцман, – сказал он, – я полагаю, мы должны успокоить этот кубрик!
И тотчас прогремел грозный голос боцмана:
– Чёрт побери! Тихо вы там, в «синагоге»!
– Все они такие правильные, – послышался чей-то приглушенный голос, – для нашего брата они не только кофе пожалеют, а палец о палец не ударят.
– Да уж, а вид такой благочестивый, – добавил Штокс, – как будто бы он компаньон самого господа Бога. Видели бы вы его во время последнего плавания в Фёрт-оф-Форте…
Окинув взглядом своих слушателей, он продолжал:
– Нам нужно было пройти под мостом. С лоцманом. «С вашими мачтами Вы не пройдете в прилив под мостом», сказал лоцман. «Пройдем», возразил Шлангенгрипер, «я рассчитал это». Дело в том, что ожидание следующего отлива стоило два фунта дополнительной платы лоцману, и эти два фунта лежали камнем на душе. «Хорошо, кэптен, – ответил лоцман, – но на Вашу ответственность». Шлангенгрипер молча ушел в штурманскую рубку. А позже, когда я счищал ржавчину с фок-мачты, ко мне подошел Иверсен, второй рулевой, и сказал: «Штокс, загляни-ка с кормы в штурманскую рубку! Это надо видеть! Я пошел и заглянул туда снаружи в окно. Там, стоя ничком на коленях и обхватив руками голову, молился Шлангенгрипер. Он просил „дорогого Господа Бога“ о том, чтобы он не наказал его за скупость, и чтобы концы матч остались целыми. Он лежал так до тех пор, пока мы не прошли под мостом. Полкоманды успели на него посмотреть. Правда, нам на самом деле удалось проскочить с невредимыми мачтами. Но в последующие дни, проходя мимо Шлангенгрипера, мы хлопали себя по коленям».
Раздался смех.
– Надеюсь, он не молится о том, чтобы лишить нас еще и солонины в наших мисках, – сказал Шлегельсбергер.
Мы увидели, как наискосок через палубу к «синагоге» бежит Йессен. Задыхаясь, он возмущенно затараторил:
– Дети мои, я с камбуза! Там Балкенхоль и пьет молоко! Я сам видел! У пасти большая банка сгущенного молока и слышно только: «клук-клук-клук»!
Это возымело такое действие, как будто у всех разом открылся выход накопленной ярости. В «синагоге» – крик и ругань: «Эта коварная свинья. этот жид. ну, держись, собака, мы засунем тебе это.»
И затем Виташек сказал веско и важно, как председатель суда присяжных:
– Сегодня ночью мы этому коку устроим.
Наступившая ночь была темной, свет звезд заслоняло знойное марево, только тонкий золотой серп луны пробивался между облаками.
До полуночи мы были свободны от вахты. В десять часов мы украдкой, в чулках, пробрались на бак. Дверь на камбуз была открыта. На камбузе сидел кок Балкенхоль и писал. На его лысом темени отражался свет керосиновых ламп. Мы столпились в тени у входа, и Циппель жалобным голосом выкрикнул:
– Балкенхоль!
Кок поднял голову. Его выпученные темные глаза с любопытством и недоверием вглядывались в темноту.
– Балкенхоль! – повторил Циппель вкрадчивым, умоляющим топом.
Балкенхоль откашлялся.
– Кто здесь? – спросил он настороженно.
– Дай мне, пожалуйста, кружку кипятка, – промямлил Циппель.
– Нет! – наотрез отказал Балкенхоль, как всегда, когда мы сто о чем-нибудь просили.
Некоторое время было тихо. Мы думали уже, что Балкенхоль заметил нас, настолько пристально смотрел он в темноту, где мы стояли. Но он только сказал:
– А вообще, если тебе чего-то от меня нужно, зайди.
– Не могу, – ответил Циппель.
И жалобно добавил:
– Моя нога, ох, моя нога.
У Балкенхоля проснулось любопытство. Он встал и, переваливаясь с ноги на ногу, осторожно и недоверчиво вышел на палубу.
В следующее мгновение из темноты за дверью вынырнули две тени, набросились на него и с быстротой призраков утащили на ростры в темный проем за спасательными шлюпками. Оттуда послышались дробные удары, подобно тем, что раздавались по воскресеньям, когда Балкенхоль делал отбивные котлеты. И в промежутке между ними – его приглушенный жалобный голос:
– За что? Что вам от меня нужно? Я ничего вам не сделал!
– Как ничего не сделал!? – ответил злобный голос. – А кто все время варил нам отвратительную баланду!
Тут вступил второй голос:
– А наше молоко кто выпил, потная свинья!?
– Я. выпил молоко?.. Никогда в жизни!..
– Не лги! Йессен видел это!
Голос Балкенхоля перешел на визг:
– Это подлая собачья ложь. я только вылизал пустую банку, которая осталась от «Старика». Там не было и трех капель!.. Так вот вы какие! Когда Шлангенгрипер разрешает давать вам молоко, то я здесь не при чем, и вы молчите! И вы гнете спину перед ним: «Так точно, господин капитан. Спасибо, прекрасно, господин капитан!» И подставляете ему задницу. А когда он запретил выдавать «напиток вахтенных», то получается, что это я у вас его отнял? За что вы меня-то лупите? Шли бы вы на шканцы и сказали все прямо в лицо «Старику», если вы настоящие парни!..
Со стороны бизань-мачты донесся кашель. Это подавал сигнал опасности Шёнборн, которого мы поставили там для охраны. Сразу после этого послышались шаги, и из темноты появился Рудлофф, третий офицер.
– Ну и ну, – удивился он, увидев нас, – свободные от вахты и не в койках?
– Ах, господин Рудлофф, – ответил лицемерно Кремер, – ночь так хороша!
– Да, она действительно прекрасна, – сказал Рудлофф и отправился дальше.
Он был лиричен по природе, и мы подозревали даже, что он пишет стихи. Однако мы уже вдоволь насытились прелестью этой ночи и потому тут же расползлись по своим койкам.
Во время следующей утренней вахты проводились работы по ремонту такелажа. Стоя на перте[73 Перты – тросовые подвески под реями, на которых стоят матросы при работе с парусами.] нижнего рея, я работал с грот-брамселем,[74 Название паруса на грот-мачте.] а выше меня, сидя верхом на рее, – Циппель. Мы были одни. Глубоко под нами виднелась палуба.
Внезапно Циппель склонился ко мне сверху и сказал:
– Пойдешь с нами? Мы решили бежать в Пенсаколе.
Я испугался:
– Как, ты не один?
