желанием расшифровать рукописи. Это оказалось делом для него непосильным. Буквы напоминали рубашки и штаны, развешанные сушиться на проволоке, и больше походили на музыкальную грамоту, чем на письмо. Одним жарким полднем он, копаясь в рукописях, почувствовал, что в комнате кто-то есть. Возле сверкающего солнцем окна сидел, положив руки на колени, Мелькиадес. Он выглядел лет на сорок, не старше. И был в том же самом допотопном жилете и в широкополой, черной, как вороново крыло, шляпе, из-под которой с взопревшей головы сползали на бледные виски капли жирного пота, как в тот день, когда однажды в детстве на него смотрели Аурелиано и Хосе Аркадио. Аурелиано Второй его тотчас узнал, потому что это передававшееся по наследству воспоминание досталось ему от деда.
— Здравствуйте, — сказал Аурелиано Второй.
— Здравствуй, мальчик, — сказал Мелькиадес.
С тех пор в течение ряда лет они виделись почти каждый день, Мелькиадес рассказывал ему о людях и землях, хотел влить в него свою древнюю мудрость, но дать ключ к загадке рукописей отказался. «Никто не познает их смысла, пока не пройдет ровно сто лет», — сказал он. Аурелиано Второй навсегда сохранил тайну их встреч. Однажды он со страхом подумал, что его сокровенному миру пришел конец, когда Урсула вошла в комнату, где сидел Мелькиадес. Но она его не увидела.
— С кем это ты разговариваешь? — спросила она.
— Ни с кем, — сказал Аурелиано Второй.
— Вот так и твой прадед, — сказала Урсула. — Он тоже всегда сам с собой разговаривал.
Хосе Аркадио Второму удалось между тем свое намерение исполнить: он увидел расстрел. Всю жизнь ему будет помниться мертвенно-белое пламя залпа из шести винтовок, грохот эха, раздробленного горами, и грустная улыбка и изумленные глаза осужденного, который стоял и никак не падал, хотя рубаха была уже залита кровью, и продолжал улыбаться даже тогда, когда его отвязали от столба и запихнули в ящик с известью. «Он живой, — подумалось мальчику. — Его живьем закопают». Зрелище так потрясло Хосе Аркадио Второго, что он с тех пор возненавидел и военное дело, и войну, и не из-за расстрелов, а из-за жуткого обычая хоронить расстрелянных живыми. Никто не знал, с каких пор он начал звонить в колокола, прислуживать на мессе падре Антонио Исабелю, преемнику Балбеса, и кормить бойцовых петухов в патио при доме священника. Когда полковник Херинельдо Маркес узнал об этом, он сурово отчитал Хосе Аркадио Второго за приверженность занятиям, которые либералы считают презренными. «Дело в том, — отвечал подросток, — что из меня, кажется, вышел консерватор». Он считал, что миропонимание предначертано небесами. Полковник Херинельдо Маркес в гневе рассказал обо всем Урсуле.
— Пусть, — спокойно сказала она. — Если он станет священником, Господь Бог, может быть, смилуется над нашим домом.
Вскоре стало известно, что падре Антонио Исабель готовит Хосе Аркадио Второго к первому причастию. Падре, подстригая петухам воротничок на шее, знакомил юношу с катехизисом. Объяснял ему на простых примерах, когда они вместе рассаживали кур-несушек по местам, почему Бог на второй день сотворения мира решил, что цыплята будут вылупливаться из яиц. Уже в ту пору у пастыря Божьего стали проявляться признаки старческого слабоумия, заставившего его годы спустя сказать, что, наверное, дьявол выиграл противоборство с Богом и не кто-нибудь, а нечистый восседает на небесном троне, скрывая свою истинную сущность, дабы ловить в свои тенета болтунов и нерадивых. Вдохновленный бесстрашием своего наставника, Хосе Аркадио Второй за короткое время так поднаторел в теологических диспутах, что мог обвести вокруг пальца самого дьявола, и к тому же освоил все хитрости петушиных боев. Амаранта сшила ему полотняный костюм с воротником, купила галстук и пару светлых ботинок, а на ленте для свечи к первому причастию золотыми буквами написала его имя. За два вечера до причастия падре Антонио Исабель заперся с юнцом в исповедальне, чтобы отпустить ему грехи — в строгом соответствии с церковным вопросником. Перечень вопросов был так велик, что старый священник, привыкший ложиться спать в шесть вечера, задремал в кресле задолго до конца исповеди. Некоторые вопросы были для Хосе Аркадио Второго настоящим откровением. Его не удивило, когда падре спросил, не приходилось ли ему заниматься дурными делами с женщинами, и он честно ответил: «Нет», но вопрос — не совокуплялся ли он с животными, заставил его сильно призадуматься. В первую пятницу мая он причастился, но любопытство разбирало его. Не утерпев, юнец задал вопрос Петронио, заморышу-пономарю, жившему в звоннице и, как говорили, питавшемуся летучими мышами, и Петронио сказал:
— Есть такие беспутные христиане, которые блудят с ослицами.
Хосе Аркадио Второй проявил редкую любознательность, расспрашивал с таким интересом, что Петронио потерял терпение.
— Я сам пойду сегодня ночью, — признался он. — Если пообещаешь молчать, возьму тебя в следующий вторник с собой.
Во вторник Петронио действительно спустился с башни вниз с деревянной скамеечкой, предназначение которой до сих пор было неизвестно, и повел Хосе Аркадио Второго в ближайший загон. Юноша так пристрастился к этим ночным вылазкам, что прошло порядочно времени, прежде чем его увидели в заведении Катарины. С утра до вечера он готовил петухов к боям.
— Убери отсюда этих птиц, — приказала Урсула, когда он в первый раз явился в дом со своими пестрыми красавцами. — Петухи уже принесли нашему дому большие беды, а теперь ты этих сюда притащил.
Хосе Аркадио Второй унес петухов без возражений, но продолжал дрессировать и холить их у Пилар Тернеры, его бабки, которая предоставила в его распоряжение весь дом, лишь бы внук был при ней. Вскоре он блеснул на петушиных боях таким мастерством, приобретенным у падре Антонио Исабеля, что стал зарабатывать массу денег, которых ему хватало не только на разведение пернатых, но и для удовлетворения своих мужских потребностей. Урсула в ту пору часто сравнивала его с братом и никак не могла взять в толк, почему близнецы, до жути похожие в детстве, стали совсем разными людьми. Впрочем, ей не пришлось долго удивляться, ибо вскоре и Аурелиано Второй стал проявлять склонность к лености и мотовству. Пока он торчал день-деньской в комнате Мелькиадеса, его занимали собственные мысли, как полковника Аурелиано Буэндию в молодости. Но незадолго до Неерландского перемирия случайное событие положило конец его затворничеству и окунуло в житейское море. Одна молодая женщина, продававшая лотерейные билеты, сулившие счастливцу аккордеон, поздоровалась с ним, как с очень близким приятелем. Аурелиано Второй не удивился, так
