Он дождался паузы в их разговоре, после чего тихо сказал:
— Приятно видеть, что вы вернулись, мисс Баннерман. Вам лучше?
Повернувшись, она одарила его теплой улыбкой:
— Мистер Моллой! Здравствуйте! Спасибо, мне куда лучше. Вы знакомы… м-м-м… с моим отцом?
— Нет, я не имел этого удовольствия. Как поживаете, сэр?
— Папа, мистер Моллой — юрист-патентовед. Он работает над патентами США для твоих исследований.
Настороженно глядя на Коннора, Дик Баннерман пожал ему руку.
— И как вы к этому относитесь?
— Ну, я не уверен, многого ли нам удастся достичь, — вы же, в чем я не сомневаюсь, опубликовали массу документов.
— Насколько я себе представляю ситуацию, чем меньше вы достигнете, тем лучше, — мрачно заявил Дик Баннерман.
— Папа! — бросила Монти.
— И гроша ломаного не дам за эти гребаные патенты, — отчеканил ученый, в упор глядя на Коннора Моллоя.
— Что же, я тоже считаю, что сегодня патентование генов — глупое и вздорное занятие, — добродушно ответил Коннор.
К тому времени они подошли к стойке, и Дик Баннерман, взяв два подноса, один протянул Монти. Коннор обзавелся своим. Пока Монти выбирала себе еду, он не отводил взгляда от ее лица в обрамлении светлых волос и был приятно удивлен, убедившись, что, несмотря на свою стройную фигуру, она обладает хорошим аппетитом. Его весьма привлекали женщины, которым нравилась вкусная еда.
— Вы собираетесь есть в одиночестве? — спросила его Монти.
— Ага.
— Хотите присоединиться к нам?
Коннор заметил выражение на лице ее отца.
— Спасибо, не беспокойтесь… не хочу мешать, если вы собираетесь обсуждать вопросы бизнеса или нечто иное.
— Мы не собираемся, — с улыбкой, настойчиво повторила она.
— Ну что ж, спасибо.
Они нашли столик у дальней стены, перед огромным, от пола до потолка, видеоэкраном с картиной Фрагонара, изображавшей идиллический сельский пейзаж. Они разгрузили свои подносы и уселись.
— Не могу понять, почему бы этим пижонам не врезать тут окна. Было бы чертовски здорово с тридцатого этажа обозревать панораму Лондона, а вместо этого мы должны любоваться видеоизображением картин.
— Согласен с вами, сэр, — подхватил Коннор.
Баннерман посмотрел на него с явным неодобрением, словно надеялся услышать возражения, и щедро посолил салат, даже не попробовав его.
Монти бросила в сторону Коннора смущенный взгляд, а он улыбнулся ей в ответ. Через пару минут, которые Коннор провел в их обществе, ему стало ясно, что с таким отцом ей приходится нелегко.
Он обратился непосредственно к Монти:
— Я вам искренне сочувствую… за все, что вам пришлось пережить на прошлой неделе. Наверно, это было ужасно.
— Было, — согласилась она. — Беда в том, что никто не знает долговременного эффекта воздействия этого состава. Остается только надеяться, что мне не доведется однажды проснуться и увидеть, что у меня растворились руки.
Коннор вздрогнул.
— Кто-нибудь пытался разобраться, как вообще произошел этот несчастный случай. — Он смотрел, как Монти в ответ помотала головой.
— Вы думаете, что это морально правильно — патентовать гены? — неожиданно рявкнул Дик Баннерман.
Коннор плеснул коку в свой стакан.
— Я считаю, что все поле генетических исследований ставит больше вопросов, чем дает на них ответов. — Он осторожно посмотрел на столики по обе стороны от них, но их соседи были заняты своими разговорами. Тем не менее он понизил голос. — «Бендикс Шер» называет себя самой заботливой компанией в мире. Но может ли любая компания, которая занимается генной инженерией и патентует кролика-мутанта, получающего через пять дней после рождения прививку смертельного рака, считать себя подлинно заботливой?
— Считаете ли вы, что всепоглощающий контроль над жизнью должен быть прерогативой исключительно Господа Бога?
— Нет, не считаю, сэр.
— Вы религиозны?
Коннор замялся. Он поймал внезапный взгляд Монти и заметил серебряную цепочку у нее на шее, уходившую в вырез ее белой блузки.
— Я не придерживаюсь обрядов, но предполагаю, что у меня есть религиозные убеждения..
— Так скажите мне, — откровенно враждебным тоном бросил ученый. — Если вы не считаете, что контроль над жизнью целиком и полностью осуществляет Господь Бог, то почему вы против генной инженерии?
Этот выпад на мгновение поразил Коннора.
— Я вовсе не против нее. Дело вот в чем… тут такой широкий простор для упреков и обвинений, что, как я считаю, компании должны понимать свою меру ответственности.
— Считается ли создание кролика, у которого автоматически разовьется рак, многим хуже, чем взять здорового кролика и ввести ему канцерогены?
— Папа, — вмешалась Монти, — разве тебе порой не приходило в голову, что кролик тоже имеет право на жизнь?
— Никто и ничто на этой планете не обладает божественным правом — ни на что. Мы несем моральные обязательства гуманно относиться к животным, и я думаю, что мы их соблюдаем.
— Я порой думаю, что наука развивается слишком быстро. У нас нет времени подумать, к чему это приведет, — сказал Коннор, чтобы проверить его реакцию.
— Я же считаю, что прогрессирует она не так уж быстро, — ответил Баннерман. — Вам нравится ходить к дантисту, мистер Малрони?
— Моллой, — поправил он. — Нет, сэр, не очень.
— У вас есть дырки в зубах?
— Да, есть.
— Можете ли представить, каким был визит к дантисту пятьдесят лет назад, когда он не мог вспрыснуть вам обезболивающее, а сверло вращалось, когда он ногой нажимал педаль? Хотите ли вы, чтобы вырезали аппендикс как сто лет назад, когда больного привязывали к деревянной лавке и вливали в него дешевое бренди? Фармацевтика и технология значительно улучшили мир. И знаете почему? Потому что они избавили его от боли. Мало кто из обитателей западного мира теперь должен страдать от боли. Может быть, в следующие четверть века мы окончательно избавимся от нее. И если за это придется расплатиться несколькими кроликами-мутантами, с такой ценой я готов согласиться. Это я смогу пережить.
Коннор упал духом. Выяснилось, что он и не представлял, каких общепринятых взглядов придерживается Баннерман; его потенциальная ценность быстро сходила на нет. В этот момент ученый наклонился вперед:
— Меня всегда неправильно понимали, мистер Моллой. Я не против прогресса науки. Я против таких компаний, как «Бендикс Шер», которая говорит: «Для всеобщего блага мы опознали гены, которые вызывают псориаз, сердечно-сосудистые заболевания, почечную недостаточность, депрессию, рак двенадцатиперстной кишки, рак груди… и так далее. А теперь мы собираемся взять патент на работу с этими генами, и следующие двадцать лет мир будет у нас в заложниках. Плати нашу цену или умирай!» — Во время этой тирады в глазах Дика Баннермана горел огонь страсти. Эти чувства шли не столько из сердца, сколько из глубины его души. — Вы понимаете, какую власть дает патентование генов? Она выражается в словах «жизнь или смерть». Вопрос не в том, чтобы говорить: «Наше лекарство лучше, чем у кого-то еще, — принимайте пилюли „Бендикса“, они лучше, чем у „Пфицера“, чем у „Уэлкама“ или „Бичема“». Вопрос вот в чем: «Слушай, мы знаем, что именно убивает тебя или доставляет дьявольские страдания. У нас единственных есть и замок и ключ к нему. У вас, мадам, — ген рака груди: мы можем или изъять его из вашего организма, или оставить вас умирать. А это — наша цена». — Баннерман поднял брови. — Так сколько стоит отдельная человеческая жизнь?
Глядя на него, Коннор чувствовал, что к нему возвращается бодрость духа. Реакция этого человека дала ему надежду. Если он будет вести себя осторожно, то обзаведется здесь союзником — и очень могущественным.
— За это вы не можете назначать цену.
— Верно, — сказал Баннерман. — Нет предела, сколько может уплатить человек за то, чтобы остаться в живых или избавиться от боли. Вы, я, моя дочь — все мы выложим последний цент. И за того, кого мы любим. Без вопросов.
— Но неужели вы считаете, доктор Баннерман, что такая компания, как «Бендикс Шер», может дойти до того, что все общество будет у нее в заложниках?
— Разрешите мне кое-что рассказать вам. Вы знаете основателя компании — покойного Джошуа Бендикса?
— Конечно — его изображение на обложке «Библии „Бендикса“».
— Вы знаете, что он говорил каждому новому коммивояжеру, который приходил на работу в фирму? Он приглашал его к себе в кабинет и сообщал: «Меня не интересует медицина. Меня интересует одна-единственная вещь: прибыль. А если к тому же удается и помочь кое-кому — что ж, это не моя проблема». — Баннерман вызывающе посмотрел на Монти, а потом на Коннора. — Такова компания, в которой нам приходится работать, и не будьте идиотами, думая, будто что-то изменилось.
