я чуть не бросился на вас… задушить…
— Но ведь не бросились? Я хочу еще раз напомнить вам: вы должны обнаружить проницательность и ловкость. Не упускайте ничего.
— Я понимаю.
В этот момент в комнату вошел кто-то из инженеров отдела.
— Итак, Иван Михайлович, — деловито проговорил я, — вы считаете, что план технико-экономических мероприятий в целом разрабатывается в правильном ракурсе? Ну, что ж, если вы будете так любезны, я попрошу вас уделить мне еще часок-другой в следующий раз. Весьма вам признателен.
Я крепко пожал его руку. Он должен был почувствовать, что я ему доверяю.
56. Так кто же физиономист?
В тот день я поздно задержался в горотделе. Сидя за столом в комнате, которую Захарян выделил нашей опергруппе, я размышлял над последними фактами-камешками, стараясь — в который раз! — найти им место в незаконченном мозаичном панно.
За окном было темно, как бывает темно только в дождливое новолуние. После жаркого вёдра небеса снова разверзлись, и водяные струи, торжествуя, хлестали по крышам, мостовым, тротуарам все сильнее, все отчаяннее. На столе вкрадчиво — у него был подрегулирован звонок — забормотал телефон.
— Товарищ Каротин, докладывает дежурный. Тут гражданин один явился… В общем, иностранный специалист. Дело вроде серьезное. Может, примете его?
— С какой это стати? Вы же знаете, на каком я положении. И понимаете, что конспиративно, а что нет. Разбирайтесь сами.
— Да я уж разбирался, товарищ Каротин. И сдается мне, что это по вашей части. Немец он, этот специалист. Что он рассказывает, похоже, вербовкой пахнет…
Как же быть? Мне, «экономисту» из «комплексной экспедиции», принимать неизвестное лицо в здании ГПУ — нарушение правил конспирации. А с другой стороны — немец, спец, вербовка. Как быть?..
— Ну, так как же, товарищ Каротин? — перебил мои лихорадочные размышления голос дежурного. — Примете? Или на завтра его вызвать к начальнику? Только он говорит, что нарочно ночью пришел.
А, была не была!
— Давайте его сюда.
Спустя несколько минут передо мной стоял молодой человек в прорезиненном плаще. Он мял в руках кепку и смущенно переступал с ноги на ногу, огорченно наблюдая, как с плаща течет на пол вода.
— Ах, мой бог, — виновато сказал он, — я завожу вам сплошная сырость.
— Ничего, не велика беда, — успокоительно проговорил я.
Молодой человек повесил свой плащ и кепку на крючок и повернулся ко мне, расческой приводя в порядок свой аккуратный косой пробор. Ба, знакомое лицо! Не его ли фотографию показывал мне Славин? Ну да, та самая симпатичнейшая физиономия…
— Пожалуйста, садитесь. Вот сюда.
— Я сожалею, — начал посетитель, — что обеспокоил вас так запоздало…
— Запоздало? — встревожился я.
— То есть я хотел сказать «поздно». Но я полагал, что правильно прийти поздно. И когда на улице дождь. Темно и дождь. Я полагал, это хорошо, чтобы меня не видели.
— Да вы не торопитесь. — Я заметил, что он не совсем еще пришел в себя, не освоился с обстановкой. — Успеем о деле. Сейчас нам принесут чаю, согреетесь. — Я позвонил и попросил дежурного раздобыть два стакана чаю, и погорячее. — Давайте сначала познакомимся. Каротин, Алексей Алексеевич.
— Очень рад. Верман, Фридрих… Можно — Фридрих Августович.
Принесли чай, и беседа понемногу пошла.
Покончив с биографией, Фридрих перешел непосредственно к тому, что заставило его прийти в ГПУ.
Несколько дней назад он отдыхал после ночной смены. Кроме него, в квартире никого не было. Позвонили. Незнакомый человек спрашивает товарища Вермана. Фридрих, естественно, пригласил его войти. Гость сразу предупредил, что он в городе проездом, всего на пару дней, торопится и потому сразу перейдет к делу. Его, Фридриха, удивило, что тот поплотнее прикрыл дверь, внимательно огляделся, спросил, есть ли кто-нибудь дома, не слышно ли, когда говорят, соседям.
— Как выглядел этот человек? — спросил я.
— Вы понимаете, — нерешительно отвечал Фридрих, — мне очень трудно описать его внешность. Он не имеет… как это называется… особенных… особенных…
— Особых примет?
— Да-да… Не старый… Лет… лет возле тридцать пять. Очень аккуратный. Когда сел на стул, раньше посмотрел, чистый ли. Очень вежливый. Все время говорил «пожалуйста, спасибо»… Я редко слышал в Россия такое множество вежливых выражений. Он сказал, что недавно был в Германия, в Гамбург, и видел моя фамилия… Отец, мать, брат… Они здоровы и хорошо живут. Я отвечал, что знаю это, потому что они мне регулярно пишут. Но он сказал, что я обязан понимать, что в письмах, которые отправляться через почта, нельзя все писать. Он привез мне письмо от мой отец, где написано такое, которое он не написал в письме с маркой.
— Это действительно было письмо от вашего отца?
— О, да. Я не сомневался. Почерк, и потом там есть такие… такие… ну, маленькие детали. Подробности. Фамильные подробности, которые никто, кроме фамилия, не знает. Отец писал, что тот, кто принесет мне письмо, друг наша семья. Этот друг и его коллеги помогают жить наша фамилия очень хорошо, очень хорошо устраиваться, отец работает на хорошей работе и даже способен посылать мне деньги. Если я буду любезен с его другом. И я должен быть любезен, если я любящий сын. И если я хороший немец. О, это мне не очень понравилось. Я не люблю это слово — «хороший немец». Вы понимаете меня? У нас в Германии очень часто говорят это выражение.
Но «хороший немец» — это на самом деле есть плохой немец. Вы понимаете меня? Особенно сейчас, когда Гитлер… Я хотел знать, что будет дальше. Он отдал мне деньги, три тысячи рублей, и говорил, что и
