скот, – итак, обретаясь в чужих краях, Карандас и спать ложился, и вставал с единой мыслию – как бы утолить жажду мщения. Днём и ночью он думал об этом и порешил не успокаиваться, пока не насладится смертью красавицы-прачки из Портильона, и то и дело твердил про себя:
– Уж я отведаю её мясца! Чёрт возьми! Велю изжарить её розовый сосочек и буду грызть его даже безо всякой приправы!
To была чёрная ненависть, чернее монашеской рясы, ненависть разозлённой осы или старой левы; да, все, какие только есть виды ненависти, все слились в одну-единую ненасытную ненависть, и она клокотала и бурлила в душе горбуна, обратилась в некий эликсир, вскипевший на самом жарком адском огне, ядовитое зелье, в состав коего вошли все злобные чувства, что нашёптывает нам лукавый; словом сказать, такой лютой, неуёмной ненависти свет ещё не видывал.
И вот в один прекрасный день наш Карандас возвратился в Турень с полной мошной денег, нажитых во фландрских краях, где промышлял он тайнами своей механики. Он приобрёл себе превосходный дом на улице Монфюмье, каковой и поныне стоит там, возбуждая удивление прохожих весьма занятными изображениями, высеченными на каменных его стенах. Злобствующий Карандас нашёл изрядные перемены в доме своего кума-красилыщика… Старина уже обзавёлся двумя славными ребятишками, у коих, по странной случайности, нельзя было приметить никакого сходства ни с отцом, ни с матерью; но коль скоро надобно, чтобы дети на кого-нибудь да походили, то всегда найдутся умники, которые приметят у ребят – о льстецы! – сходные черты хотя бы с прадедами, разумеется, ежели те были красивы… Что до нашего красильщика, то, в простоте душевной, он полагал, что оба сынка имеют превеликое сходство с его дядей, служившим во время оно священником в церкви Эгриньольской Богоматери; по словам же иных зубоскалов, малютки были живым подобием некоего красавчика-попика из церкви Ларишской Богоматери, что находится в прославленном приходе меж Туром и Плесси.
Одно мне хочется запечатлеть в мозгу вашем, и если вы извлечёте, вынесете и почерпнёте из нашего повествования только эту истину, основу всех истин, – вам и то надлежит почитать себя счастливыми. Истина же сия гласит, что никогда ни один смертный не сможет обходиться без носа, idest, что он будет всегда сопляком, иначе сказать, останется на веки вечные верным своей природе и, стало быть, во все грядущие времена будет пить и веселиться, ни на йоту не становясь ни лучше, ни хуже того, чем был, и тем же заниматься будет, чем занимался доселе. Рассуждения наши пусть послужат для того, чтобы вы лучше усвоили и уразумели, что двуногая тварь, именуемая человеком, будет вечно верить тому, что льстит её страстям, что питает её ненависть и благоприятствует её любви. Вот вам и вся мораль!
Посему в первый же день, когда вышеназванный Карандас увидал детей своего куманька, увидал смазливого попика, красавицу Ташеретту, красильщика Ташеро, словом, всё семейство за трапезой, а также, к великой досаде своей, заприметил, как Ташеретта лучшие куски рыбы подкладывает своему дружку, с лукавством притом на него поглядывая, наш механик сказал себе: «Моему куманьку наставили рога, его жена слюбилась со своим красавчиком-духовником, детки были сотворены при помощи его святой водицы. Ну, а я докажу им, что у горбунов имеется кое-чего побольше, чем у прочих людей!»
И было то сущей правдой, как правда то, что Тур стоит и всегда будет стоять, погрузив стопы свои в Луару, словно купающаяся красотка, которая играет с волнами и плещется, звонко похлопывая по воде белоснежными своими ручками; ибо Тур есть город веселья и смеха, город цветущий, влюбчивый, веющий свежестью, благоуханный более, нежели все иные города на белом свете, недостойные даже умастить власы ему или омыть ноги! Знайте, коли вы туда поедете, что как раз посреди города вы увидите прямую, как стрела, улицу, где прогуливаются все горожане, где для каждого есть и ветер, и солнце, и тень, и дождь, и любовь. Да, да, не смейтесь, а побывайте-ка лучше там! Улица эта вовек не надоест, она королей достойна, императоров достойна, она поистине гордость нашей Турени, эта улица о двух тротуарах, открытая с обоих концов, ровная от самого начала до конца и столь широкая, что никогда не кричат на ней: «Берегись!», улица, которой воистину износу нет и не будет! Улица эта ведёт к аббатству Гран-Мон и ко рву, через который живописно перекинут мост, а дальше расстилается обширное ярмарочное поле; это искусно вымощенная, красиво застроенная, отлично прибранная и умытая, гладкая как зеркало улица, оживлённая и многолюдная в одни часы, пустынная и притихшая в другие, прикрытая, словно кокетливым ночным чепцом, нарядными голубыми крышами; короче сказать – та самая улица, где я впервые увидел свет, царица всех улиц, мирно покоящаяся меж небом и землёй, улица с фонтаном, улица, коей дано все, дабы стать самой прославленной улицей в мире!
И верно, это единственная улица в Туре, достойная так называться. Ежели там и существуют другие улицы, то они грязны, кривы, узки, сыры, и все они сбегаются, чтобы почтительно приветствовать благородную сию улицу, как свою повелительницу и госпожу. Да, на чём, бишь, я остановился, куда забрёл?.. Такова уж наша улица: как попал на неё, так и не захочешь уйти, до того она хороша! По-сыновнему чтя её, я хотел воздать этим, прямо из сердца вылившимся, описанием восторженную хвалу моей родимой улице, на углах коей не хватает лишь изображений достославного моего учителя Рабле и господина Декарта{65}, как видно, неизвестных уроженцам наших мест.
Итак, когда вышеназванный Карандас воротился из Фландрии, его с радостью встретили и приятель его красильщик, и все прочие, кому по сердцу приходились язвительные насмешки, бойкие шуточки и словечки горбуна. По видимости, наш механик исцелился от прежней страсти; как истинный друг толковал он о том о сём с Ташереттой и с попиком, ласкал малюток; но, оставшись однажды с глазу на глаз с красильщицей, он привёл ей на память ночь, которую пришлось ему провести в шкафу, и другую, с купанием в зловонной яме, и воскликнул:
– Ох, сколь жестокие шутки вы надо мной шутили!
– И поделом было вам! – отвечала Ташеретта, смеясь. – Ведь ежели бы из великой любви ко мне вы дали бы тогда ещё денек-другой поморочить вас, подразнить и помучить, то и вы, может статься, потешили бы себя не хуже, чем иные прочие…
Карандас посмеялся в ответ, но в душе он бесился. Когда же взгляд его упал на шкаф, где он когда-то чуть не задохся, наш горбун и вовсе рассвирепел, тем паче что за истёкшие годы прекрасная жена красильщика стала ещё прекраснее, как то бывает со всеми женщинами, кои свою
