— Нынче король души не чает в своей супруге. Кто бы мог подумать, — Катарина умиленно вздохнула и, кокетливо оттопырив локотки, сложила ладони на груди, — что простая девчонка, родившаяся в не самом благополучном лабиринте, станет королевой. Да, Соргос у нас такой. Если ты, Петенька, дождался бы субботы, непременно встретился бы с ним у нас. Он о-о-очень жалует ватрушки, испеченные моими золотыми рученьками. Король так и говорит.
— А почему вы не живете во дворце? — теплое «Петенька» вызвало новую волну ностальгических воспоминаний: время любви к им же похищенной принцессе, его трепетное отношение к Роуз, которая все время стремилась сбежать. От него прежде всего. — Хорошо, что я сразу завалился в трактир, иначе искал бы вас под крылышком у Соргоса.
— Королевский дворец не лучшее место для воспитания девочек, — Катарина произнесла и тут же закрыла пухлой ладошкой рот — словно выболтала что-то нехорошее.
— Согласен, — бывший граф Пигеон, а ныне король Северной Лории, не заметил ее смятения, откусил большой кусок от теплой еще булки и в наслаждении закрыл глаза. Запах сдобы, уютный дом, добрые соседи — наверняка в таких условиях из милой девочки вырастет славная девушка. — Принцесса Солнце и Лолибон явные доказательства того, что дворец не делает женщину лучше. К-хм, — кашлянул Петр, — я говорю только о дворце драконов, но никак не о своем. Да и к тому же, у нас с Роуз два сорванца. Кстати, а откуда у вас девочка? — он кружкой, наполненной душистым напитком, повел в сторону лежащей на скамье куклы.
— Ой, кажись, у меня что-то подгорает! — Катарина уронила на стол ватрушку, которую намеревалась уложить в корзину, и кинулась к печи.
— Да она даже не разожжена! — за спиной женщины, проявившей необычную подвижность, вырос Петр. Обнял ее за плечи, поцеловал в седые волосы, пахнущие ванилью. — Тетушка Кати, это моя дочь?
Катарина в досаде бросила полотенце.
— Когда они с Фарухом вернутся, сам и спросишь.
— Моя и принцессы Солнце? И вы столько лет молчали?
— Я же сказала, придет Фарух, с ним и разговаривай, — лицо стряпухи пошло красными пятнами.
— Как зовут девочку? Сколько ей лет? — Петр стоял скалой. Ни обойти его, ни отодвинуть.
— Ее зовут Немира, — Катарина не знала куда деть руки. Она то складывала горшки на печи один на другой, то вновь расставляла в ряд. Громыхала. — Седьмой год пошел.
— Немира, — Петр посмаковал слово, привыкая к нему. — Какое странное имя.
— Так мать назвала.
Землю сотрясло. Послышался далекий раскатистый гул.
— Что это? — Катарина схватилась за сердце. — Неужели снова в шахтах?
Выбежали на крыльцо. По небу полз черный дым.
— Соседка, — окликнули тетушку из дома справа, — никак дворец горит? Дым как раз над первым лабиринтом стелется.
Катарина начала оседать.
* * *
К матери Петр вернулся с черным от горя лицом.
— Нет больше моей дочери, — он разрыдался, когда Свон, выслушав сбивчивый рассказ, обняла его. — Мама, я даже не успел с ней познакомиться.
— Ш-ш-ш, милый, ш-ш-ш… — королева Эрии глотала слезы, боясь сорваться в крик. Очень страшно, когда плачут сильные мужчины, а ты не знаешь, как им помочь.
— Не нашли ни косточки. Только тело Фаруха выбросило взрывом.
— А Солнце?
— Ее тоже нет. Они все погибли, мама! Они и еще те, кто был на центральной площади. Это опять был чертов Адов огонь!
«О, боже! Сколько?! Сколько еще нам нужно вынести?!»
* * *
Роуз укладывала мальчиков спать. Последнее время она старалась быть рядом с детьми как можно чаще. Она чувствовала себя плохой матерью. Да, очень плохой. Только страдающие от одиночества и недостатка внимания со стороны родителей дети могли себе выдумать мнимого друга.
— А когда эта девочка к нам снова придет? — спросил старший сын, когда Роуз укрывала его. — Она поет нам колыбельные, а иногда играет с нами в прятки.
— Разве тебе не хочется, чтобы каждый вечер тебе пела колыбельные мама?
— Я хочу! Я! — откликнулся младший. Роуз пересела на его кровать и поцеловала ребенка в лоб.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— А прятки? Будешь играть с нами в прятки? — с надеждой в голосе спросил первенец.
— Буду, обязательно буду, милый. Завтра, как только проснемся, так сразу и поиграем.
Глава 31
Дак, граф Шовеллер, подарил помолвочное кольцо совсем не зря. Он никак не хотел оставаться в дураках. Прошел раж, когда его голова была затуманена страстью, а он гнался за будущей невестой будто кот, почуявший течку у кошки.
Одним прекрасным утром Дак, заперевшись в кабинете, мысленно перебирал события, происходившие с ним за последний месяц, и с ужасом понял, что проявленное им телесное рвение, которое приличествует лишь низменному животному, ему совсем не свойственно. А значит, следовало поискать причину, которая действительно подтолкнула его в руки обворожительной и весьма страстной Стефании.
«Все началось с напитка яо-кун, разлитого ею собственноручно», — Дак многозначительно покивал своему отражению в стекле книжного шкафа. Знавал он мужчин, попадающихся на удочку искательниц наследства, не побрезговавших применять чары. И стоило магии подчинения сойти на нет, как у несчастных «мужей», к тому времени густо облепленных детьми и родственниками жены, наступало прозрение. Увы, запоздалое.
В его случае до полного прозрения было далеко (появись Стефания здесь и сейчас, лежала бы задрав юбки), а потому можно было сделать определенный вывод: приворотом его потчуют регулярно.
«Как избежать вмешательства магии в собственные чувства? Как нащупать грань, разделяющую добровольное желание обладать женщиной и навязанную похоть? — граф Шовеллер задавал себе важные вопросы, ковырял карандашом в ухе и тут же отвечал сам себе: — А никак! Пока нет существенных доказательств, что к тебе применили чары, ты и знать не будешь, что находишься под их воздействием! А потому не мешало бы провести расследование и выяснить, где и как ими тебя потчуют».
Поначалу Дак хотел подослать на кухню своего человека, но передумал. Где гарантия, что зелье добавляют именно там? А не подливают ли варево прямо у него под носом, а потом прытко перемешивают яо-кун серебряной ложечкой?
«А вдруг это маменька? С нее станется посодействовать скорому рождению внуков. Неужели так и придется идти на заклание одурманенным? И это вместо любви?»
Ему хватило любви ветреной Марты в замке Дохо, оказавшейся пособницей бахримана, который чуть было не убил Свон. А что теперь?
Нет, здесь следовало придумать что-то более доказуемое. Поскольку даже если обнаружится приворот, то весьма нелегко будет повернуть раздолбанную карету назад: он, Дак Шовеллер, на глазах всего замка мартовским кроликом пометил чуть ли не каждый угол. О чем три пары глаз и одна непосредственная участница тут же объявят всему свету. И правда будет на их стороне. Его голый зад между разведенных ног Стефании не видели, наверное, только на конюшне. Хотя… точно! И на конюшне он тоже побывал.
Что же делать?
Кричать повсюду, что ты находился под воздействием чар — все равно, что объявить себя глупцом. Надо бы копнуть глубже и как-то иначе вывести «отравительницу разума» на чистую воду. Быть того не может, чтобы девственница оказалась столь искусна в постельных играх. Как же она ловко исполняла роль наездницы! Дух из него вышибала, хлопая обольстительным задом. Только вот беда — даже в такие моменты он чувствовал себя не жеребцом, а толстым мерином. Неповоротливым, непрестанно потеющим. М-да.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
У графа Шовеллер от воспоминаний заболел низ живота. Пришлось положить ногу на ногу, чтобы унять телеса и задавить сладость воспоминаний.
Хм, девственница… Неужели и здесь вранье?
«А что, если мне тоже применить магию? Стефания с чарами, а мы…» — Дак осекся на полуслове. Не хватало еще вслух произнести то, о чем задумал. В замке ушей, как и глаз, по паре на человека.
