доставить текст выступления в соответствующие министерства иностранных дел… В Белграде… тысячи югославов выстроились в очереди, чтобы прочитать речь в первый же день после выступления»[395]. То же самое происходило во многих других странах. В Германии текст речи был разослан в 921 газету и журнал. Всего в Европе и Латинской Америке было напечатано три миллиона экземпляров. В Нью-Дели было распространено более 100 тысяч брошюр на восьми разных языках[396].
Реакция на речь Эйзенхауэра потрясла Белый дом. По словам Шермана Адамса, «люди за железным занавесом, слушая ее, молились и плакали, а Уинстон Черчилль отправил личное послание Молотову, в котором превозносил ее»[397]. Но при всем восхищении риторикой президента мало кто задумывался над тем, что делать дальше. Через день после выступления Эйзенхауэра состоялись две встречи — совещание сотрудников Белого дома и заседание кабинета министров. Оба мероприятия разочаровали Хьюза уже потому, что ни на одном на них не говорилось о дальнейших действиях. Эйзенхауэр находился в Джорджии на отдыхе (в котором очень нуждался), оставив вице-президента Никсона председательствовать на заседании кабинета. На встрече министров не затрагивалось выступление президента и вообще тема американо-советских отношений. Под руководством Никсона обсуждение свелось к вопросам тарифной политики, промежуточных выборов 1954 года и необходимости обеспечить поддержку президентских программ со стороны конгрессменов-республиканцев. На Хьюза встреча произвела удручающее впечатление, что отражено в его дневниковых записях за тот день: «Полагаю, очень многие думали, что в этот день в Вашингтоне мы говорим о мире во всем мире»[398]. Но желающих заниматься вопросами гонки вооружения или разделенной Германии среди собравшихся не нашлось.
На следующий день Фостер Даллес получил сцену в свое распоряжение. Не желая идти ни на какие уступки во внешней политике, он выступил с заявлением перед той же группой издателей газет в Вашингтоне, но при этом взял более агрессивный тон, чем президент. Если Эйзенхауэр выглядел великодушным, то Фостер Даллес был суров. Если Эйзенхауэр протягивал руку, то Фостер Даллес угрожал. «Все узнают, — сказал он журналистам, — и я уверен, что руководителям СССР это известно лучше всех, что в наших планах стать намного сильнее, а не слабее. Производительность свободного мира столь велика, а его изобретательность настолько феноменальна, что военный агрессор, вздумай он напасть на наш союз свободных стран, обречен на неминуемое поражение». Соединенные Штаты планировали усилить поддержку побежденных китайских националистов, которые отступили на остров Формоза, и ужесточить военно-морскую блокаду коммунистического Китая. Они были готовы увеличить «военную и финансовую помощь», чтобы французы смогли «подавить инспирированную коммунистами гражданскую войну» в Индокитае (который американцы стали называть просто Вьетнамом). По поводу стран-сателлитов в Восточной Европе Фостер Даллес заявил: «мы не согласны считать их порабощение свершившимся историческим фактом. Если бы они думали иначе и потеряли надежду, мы невольно стали бы соучастниками в создании враждебной силы, настолько огромной, что она сможет сокрушить нас».
Однако Фостер Даллес не мог отмахнуться от недавних шагов Москвы. «Их инициативы и для вас, и для меня представляют одну из самых запутанных проблем нашего времени, — сказал он. — Кремль начал то, что многие называют „мирным наступлением“. Что бы это ни было на самом деле — а на этот вопрос пока никто не может с уверенностью ответить, — это не наступление, а оборона». Их неожиданные сигналы недостаточно очевидно говорили о новом, более позитивном направлении в политике и не вызывали доверия. Для Фостера Даллеса и, вероятно, для самого Эйзенхауэра исходившие от Кремля изменения выглядели фальшивыми, похожими, скорее, на переоформление витрины. «Мы не станем плясать под русскую дудку», — заявил он. США не ослабят бдительности и не допустят, чтобы показные жесты Советов поставили под угрозу единство Запада. Учитывая прошлое новых лидеров СССР, Фостер Даллес слабо верил в мотивы, которыми они якобы руководствовались, и в перспективу отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами. «Это так и останется тайной, пока огромная власть находится в руках людей, отвергающих любые моральные принципы», — сказал он в завершение[399].
Эти две речи вместе — Эйзенхауэра и Фостера Даллеса — продемонстрировали амбивалентность администрации. Президент не предлагал каких-либо существенных уступок Кремлю. Призывая Москву согласиться на мирное урегулирование в Корее, подписать Австрийский государственный договор, разрешить свободные выборы и воссоединение Германии, а также предоставить странам Восточной Европы полную независимость, он не протягивал руку примирения. Он убеждал Москву сдаться, принять условия Запада в вопросах мирного урегулирования разногласий и нового европейского порядка после холодной войны. Хотя его красноречивый призыв к взаимному разоружению привлек внимание всего мира и снискал ему лавры миротворца, он не приглашал кремлевских руководителей сесть вместе с ним за стол переговоров. Как это описывала историк Бланш Визен Кук, его речь была «сигналом к началу послесталинской фазы холодной войны»[400]. И потом Эйзенхауэр позволил своему госсекретарю выступить с речью, тон и содержание которой противоречили его собственной. Уолт Ростоу, непосредственный свидетель ситуации, заметил, что речь Даллеса «во всех отношениях противоречила духу, если не букве того, что сказал Эйзенхауэр» двумя днями ранее[401]. Заслуженный советский дипломат Олег Трояновский придерживался того же мнения. Для него речь Фостера Даллеса прозвучала так, «будто он поправляет президента»[402], как если бы он взялся сказать то, что не смог уговорить сказать Эйзенхауэра. Возможно, Эйзенхауэр и Фостер Даллес работали вместе, стремясь одержать дипломатическую победу в глазах всего мира, но при этом не обязывать США к сомнительным переговорам с противником, чьи истинные намерения были по-прежнему неясны? Так или иначе, в следующие несколько недель речь президента не нашла дальнейшего развития ни в явной, ни в тайной дипломатии.
Президент и его госсекретарь действовали не изолированно друг от друга. «[Фостер Даллес] всегда все заранее согласовывал с президентом», — писал Ричард Гулд-Адамс, автор одной из первых биографий Фостера Даллеса. «Ни одно крупное выступление, ни один важный шаг, ни один разговор с высокопоставленным представителем зарубежного государства не совершался без ведома Белого дома»[403]. Канцлер Германии Конрад Аденауэр лично сам тому свидетель. В апреле того года он совершал свой первый визит в Соединенные Штаты и как раз находился в Вашингтоне. «Американскую внешнюю политику определяет, безусловно, президент Эйзенхауэр, а мистер Даллес — просто исполнитель»[404]. Их выступления, взятые вместе, имели целью воспользоваться пропагандистским преимуществом, возложить вину за гонку вооружений на Кремль, усилить психологическое давление на непроверенное кремлевское руководство и напомнить миру, что именно из-за неуступчивости Советов Европа остается разделенной. Ни Эйзенхауэр, ни Фостер Даллес не были заинтересованы в разговоре лицом к лицу с Маленковым или
