Читаем без скачивания Крайние меры - Дэвид Моррелл

— Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— "Джек Дэниэлс", — попросил Деннинг.

— Брэдфорд, от тебя и так разило алкоголем, когда ты появился. А я, как ты знаешь, терпеть этого не могу. Хватит с тебя на сегодня.

Деннинг не переставал вытирать раскрасневшееся, истекающее потом лицо.

— Если никто не будет пить, мы можем присесть и обсудить вопрос, ради которого вы трое сюда явились.

— Согласен, — сказал Питтман. — Но прежде всего мне хотелось бы услышать, что скажет Брэдфорд о нашей с ним беседе. Если, конечно, это вас устроит, миссис?..

— Пейдж.

Это имя ничего не говорило Питтману, и на его лице не появилось никаких эмоций.

— Миссис Пейдж играет заметную роль в вашингтонском обществе, — сообщил Деннинг таким тоном, будто знакомство со столь известной личностью возвышало и его самого.

— Совершенно очевидно, что нашим гостям это имя неизвестно, — заметила миссис Пейдж. — Или, что скорее всего, они не питают особого почтения к светскому обществу. — Она не без горечи улыбнулась. — А вот на другое имя, уверена, они среагируют. Это имя — единственная причина редких визитов Брэдфорда в мой дом, и, я полагаю, ваше посещение каким-то образом тоже связано с ним. Я — дочь Юстаса Гэбла.

2

Подумать только! Хозяйка дома — дочь одного из «Больших советников». Этого Питтман никак не ожидал и выразил свое удивление глубоким вдохом, почувствовав в то же время, как напряглась Джилл.

— Вот уж не думал, — произнес Питтман.

— Разумеется. Ну что, будем продолжать беседу?

— Это решать вам, миссис Пейдж, — сказала Джилл. — Некоторые наши вопросы могут показаться вам не совсем деликатными.

Питтман смотрел на Деннинга, не понимая, зачем ему понадобилось идти в этот дом. Может быть, никакой ненависти у Деннинга к «Большим советникам» не было, и сказал он это лишь для того, чтобы войти в доверие к их противникам? Или Деннинг шпионил в пользу «Больших советников» и бежал с информацией прежде всего к дочери Гэбла?

— Трудно быть деликатной, когда речь заходит о моем отце, — заявила миссис Пейдж.

— Я не совсем вас понял, — проронил Питтман.

— Если вы будете со мной откровенны, я отвечу вам тем же.

Продолжая недоумевать, Питтман кивнул.

— Я ненавижу своего отца.

Это заявление повергло Питтмана в шок.

— Испытываю к нему отвращение, — продолжала миссис Пейдж. — Готова на все, только бы уничтожить его, сделала бы это, не колеблясь ни единой секунды. Он омерзителен. — Глаза ее горели яростью. — Теперь вам все ясно?

— Все. Абсолютно все.

— Полагаю, вы изложили Брэдфорду факты, которые я могла бы использовать против отца, — продолжала миссис Пейдж. — Только поэтому я и пригласила вас в дом. Не ошиблась? Как журналист, вы настроены против него, считаете его врагом?

Питтман кивнул, не будучи уверен, что не шагнул в умело расставленную ловушку.

— Прекрасно. — Миссис Пейдж повернулась к Деннингу. — Брэдфорд, ты огорчил меня. Хотел прогнать людей, которые могут быть мне полезны? Надеялся выдать их информацию за свою собственную, присвоить себе чужую славу, как в те далекие годы, когда служил в Госдепартаменте.

Деннинг, переминаясь с ноги на ногу, молчал.

Несмотря на приглашение миссис Пейдж присесть, все стояли. Питтман первый опустился в какое-то невообразимое кресло, состоящее из одних углов, изготовленное из дерева и сверкающего металла. Кресло напоминало экспонат из коллекции экспериментальной мебели, которую ему довелось видеть в Нью-Йоркском музее современного искусства. Против ожиданий оно оказалось очень удобным.

Остальные тоже наконец сели.

— Почему вы?.. — Питтман замялся, не зная, как лучше сформулировать вопрос. — Что заставило вас?..

— Говорите прямо. Папочка всегда учил меня сразу брать быка за рога. За что я ненавижу отца? Да за то, что он убил маму.

Питтману стало жарко, сердце бешено заколотилось.

— Раз уж начала, рассказывай все, Вивиан, — произнес Деннинг.

Миссис Пейдж чуть сощурила глаза, кивнула и начала:

— Вряд ли у человека постороннего мой рассказ вызовет сочувствие. Он смотрит на этот огромный дом (у мамы, кстати, особняк был еще больше) и задается вопросом, как можно быть несчастным, живя в такой роскоши. Рабочий со сборочного конвейера в Детройте был бы рад поменяться с богачом местами. Но под каждой крышей свои мыши. Мама была очень красивой. Она происходила из старинной семьи южан, в которой помнили и любили аристократическое общество, существовавшее до времен Гражданской войны, и чтили его традиции. В том мире женщину не готовили к реальной жизни. Маме с детства внушали, что она сама по себе ценность. Девочку растили как орхидею, чтобы потом любоваться ею. Она встретила отца на борту океанского лайнера во время одного из последних рейсов в Европу накануне Второй мировой войны. Все было так романтично, и она влюбилась, как может влюбиться наивная девушка. Родители благословили их, и они поженились. К своему изумлению, мама обнаружила, что от нее все чего-то ждут, что она должна быть самим совершенством. Устраивать великолепные приемы и ужины. Безукоризненно вести беседу. Блистать нарядами. В общем, всех поражать.

Голос миссис Пейдж дрогнул. Она помолчала и снова заговорила:

— И опять же, предполагаемый рабочий, о котором я упомянула, не поймет светскую даму, окруженную роскошью и в то же время страдающую. Но представьте, что этого рабочего постоянно ругает мастер, как бы хорошо он ни работал. И так изо дня в день, из года в год. Словно ножом, наносит ему удары в самое сердце? Нервы рабочего не выдержат. Его чувство собственного достоинства будет уязвлено. Личность уничтожена. О, вы скажете, что рабочий может найти себе другое место. Ну, а если лишить его этой возможности? Заставить терпеть постоянные издевательства мастера?

Миссис Пейдж судорожно сглотнула и продолжала:

— Мой отец — самый жестокий из всех, кого я встречала в жизни. Жажда власти была в нем настолько сильна, что он буквально терроризировал маму. Издевался над ней. Подвергал унижениям. Презирал. Я с самого детства испытывала перед ним ужас. Мною он тоже был всегда недоволен. Я все глаза выплакала от жалости к маме. Развод? Для карьерного дипломата с безграничными амбициями? В то время? Немыслимо. Мама однажды подняла эту проблему, но реакция отца была настолько ужасающей, что вопрос о разводе был закрыт навсегда.

Миссис Пейдж как-то вся сникла и долго молчала.

— Мама начала пить. Вначале ни я, ни отец этого не замечали. Но потом ее пагубное пристрастие стало необратимым. Вначале она пила, когда меня и отца не было дома. Пила водку, у нее запах не такой резкий. Образовался замкнутый круг. Пьянство не давало ей возможности отвечать тем стандартам, которые требовал отец. Она не могла устраивать приемы на высоком уровне. Стала ко всему безразлична. Не только сама не устраивала обязательных благотворительных мероприятий, но даже не появлялась на них. А на дипломатических приемах не скрывала, как и прежде, своей скуки. Отец, естественно, не переставал ее упрекать. И чем грубее он становился, тем больше она пила, доводя его буквально до исступления.

В конечном итоге заплетающийся язык выдал мать. А это грозило крупным скандалом. Шутка ли! Жена такого крупного деятеля и вдруг алкоголичка! Отец, скованный массой условностей и безгранично честолюбивый, был в шоке. Не из-за мамы. Из-за себя самого. Нет, он не позволит ей испортить ему репутацию безупречного дипломата. Отец обшарил весь дом и нашел припрятанные матерью бутылки. Затем приставил к маме человека, в обязанности которого входило следить за каждым ее шагом. Пить мама перестала, но по-прежнему была далека от совершенства, как его себе представлял отец. Лишенная возможности с помощью алкоголя уйти от действительности, она впала в депрессию, и в конце концов у нее произошел нервный срыв.

Отец запаниковал. Это было еще хуже, чем пьянство. А вдруг в дипломатическом сообществе узнают об эмоциональной и умственной нестабильности его жены? Подумают, что забота о жене отнимает у него слишком много сил в ущерб работе. И тогда его карьере конец. После того, как мама ухитрилась убежать из дома и учинить, по словам отца, пьяный скандал в таверне по соседству, он решил убрать ее из Вашингтона.

В те дни не существовало таких заведений как клиника Бетти Форд, где подобные проблемы всесторонне обсуждались и комплексно решались. Но были больницы, где всех богатых людей лечили в строжайшей тайне. И маму стали там пичкать транквилизаторами. Врачи считали, что ей необходимо расслабиться. Напряжение — источник всех ее проблем. Ведь не может быть несчастной женщина с таким положением в обществе, как у мамы. После трех месяцев приема транквилизаторов она впала в состояние, мало чем отличающееся от сомнамбулизма, и сама не могла дойти до туалета. Когда я навестила маму, она меня не узнала. Наконец медики решили, что алкоголь полностью выведен из организма, постепенно исключили транквилизаторы и выписали маму из клиники. Домой она вернулась вполне умиротворенной, но это только так казалось.