С пением «Варшавянки» мы двинулись к центру. Откуда-то прискакали казаки. Завязалась борьба. Нашу группу рассеивали в одном месте, мы смешивались с гулявшей публикой и вмиг появлялись в другом. Так продолжалось несколько минут.
Полиция, казаки и дворники, налетевшие со всех сторон, заполнили проспект. Они стали теснить и избивать демонстрантов, разгонять гуляющих. Небольшими группами мы пробивались сквозь цепь и окольными путями направлялись на Солдатский базар, куда, по договорённости, мы должны были прибыть после демонстрации на проспекте.
На Солдатском базаре по случаю воскресного дня, как обычно, собралось много народу. Но покупатели в тот день были необычные. Они подходили к лавкам, приценялись и, ничего не купив, отходили. Лишь в полдень торговцы поняли, что за «покупатели» собрались на базаре. Когда с арсенала грянул пушечный выстрел, над площадью раздалось:
— Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!
В ту же минуту полицейские с обнажёнными шашками бросились на знаменосца. Знамя перехватили, и оно пошло по рукам рабочих. Там, где полицейские особенно наседали, знамя опускалось, чтобы тотчас же взвиться в другом месте. Произошло кровавое побоище. Засвистели казачьи нагайки, засверкали шашки. Рабочие отвечали камнями и палками. Схватка была отчаянная. Многие рабочие были ранены. Досталось и полицейским.»[231]
Б. Вольф, автор серьезной книги «Трое, которые сделали революцию», компетентный знаток истории русской революции, в таких словах дал оценку этого периода деятельности Кобы: «Не принимая официозные и официальные версии, согласно которым молодой Джугашвили делает все, руководит всем, находится всюду сразу, мы можем быть уверены в том, что двадцатидвухлетний профессиональный революционер принимал активное участие, насколько это было в его силах, в бурных стачках и демонстрациях, потрясших спящий Батум вскоре после его прибытия туда.»[232] Хотя данное замечание и относится к батумскому периоду деятельности Сталина, его без всякой натяжки можно приложить и к более раннему — тифлисскому периоду.
Демонстрация в Тифлисе явилась первым по-настоящему боевым крещением для молодого революционера. Именно во время этой демонстрации молодой революционер выступил с публичной политической речью. То, что она закончилась побоищем, — вина отнюдь не его участников или организаторов. Хотя упоминавшийся ранее И. Иремашвили пишет в своей книге, что в начале мая Сосо приехал в Гори и в беседах с ним говорил, что в будущем году будет организована еще более мощная демонстрация. «Я понял, что кровь, пролитая во время этой демонстрации, опьянила его.»[233], — утверждает Иремашвили. По его словам, «полиция искала Кобу как одного из руководителей (майской демонстрации), но он ускользнул от ареста, и полиция безуспешно в течение недель искала его. Он сбежал в свой родной город Гори. Он не мог оставаться у своей матери, так как это было бы первым местом, где полиция искала бы его, поэтому он скрывался где-то еще в Гори. Тайно поздно ночью он часто посещал меня в моей квартире.»[234]
Еще накануне первомайской Джугашвили оказался в поле пристального внимания полиции. В ночь с 21 на 22 марта 1901 года полиция нанесла серьезный удар по социал-демократическому движению: были арестованы активные и видные деятели социал-демократического движения и среди них Курнатовский, Франчески, Джибладзе, Жордания, Цулукидзе и другие. Но Джугашвили среди арестованных не было.
3. Переход на нелегальное положение
21 марта 1901 года в Тифлисской обсерватории, где жил Сталин, был произведен обыск. Поскольку этот эпизод является первым в жизни Сталина непосредственным соприкосновением с полицией, представляется интересным привести некоторые детали, рассказанные впоследствии одним из товарищей Сосо по революционной работе. Вот что он рассказал: «21 марта 1901 года, когда жандармерия производила обыск в наших комнатах, товарища Сталина дома не было.
Я в тот день после дневного дежурства пришел к себе в комнату и, усталый, не раздеваясь, прилег на кушетку.
Это было уже после десяти часов вечера. Во сне слышу сильный стук в дверь. Проснулся, спрашиваю:
— Кто там? Грубо отвечают:
— Отворите немедленно!
Я повторяю вопрос и слышу — говорят: «Из жандармского управления». Отворив дверь, вижу, стоит целая свора полицейских и жандармов. А перед ними подавленная фигура нашего сторожа, дежурившего в тот день вместе со мной.
Ворвались, спросили, кто я такой, кто еще тут живет, приступили к обыску. Обыскали сперва мою комнату, забрали и опечатали кое-какие легальные книги марксистского направления, составили протокол и дали подписаться. Потом вошли в комнатку товарища Сталина. Перевернули все вверх дном, шарили по углам, перетряхнули постель, но ничего не нашли. Книги товарищ Сталин после прочтения всегда возвращал, не держал дома, а нелегальные брошюры мы прятали между черепицами, у самого берега Куры. В этом отношении товарищ Сталин был очень осторожен.
После обыска второй комнаты снова составили протокол. Ушли ни с чем.
Я страшно волновался после их ухода — не знал, как предупредить, как дать знать товарищу Сталину об обыске.
Оказывается, во время обыска, как потом рассказывал товарищ Сталин, обсерватория была окружена снаружи полицейскими агентами. Агенты были в штатском, но узнать в них филеров наблюдательному глазу было нетрудно.
Все это бросилось товарищу Сталину в глаза, когда он проезжал на конке. Заметив на остановке такую необычайную картину, товарищ Сталин не сошел, конечно, и, как ни в чем не бывало, поехал дальше.
Сойдя у вокзала, он долго ходил по улицам в разных направлениях, чтобы только убить время и потом уже узнать, в чем дело.
Наконец, пройдя на Михайловскую улицу, товарищ Сталин заметил, что агенты по-прежнему наблюдают за обсерваторией. Пришлось снова уйти от места оцепления.
Долго ходил товарищ Сталин по городу, и, когда вторично подошел к зданию, никого вокруг уже не было. Но все же он не поверил внешним признакам и прошел во двор не как обычно — через калитку, с улицы, — а окружным путем, по берегу Куры. Войдя в комнату, товарищ Сталин расспросил меня о случившемся. Я ответил, что были незваные гости»[235].
Приведенный выше рассказ дает объяснение причин того, почему Сталин не был арестован вместе с другими видными социал-демократами. Он же служит аргументом против голословного утверждения Э. Смита о том, что «…Если бы Сосо не был предупрежден своими начальниками из полиции о предстоящих арестах, то он 21 марта 1901 года разделил бы тюремную камеру со своими товарищами по революционному движению. Его карьера до 1917 года отмечена аналогичными эпизодами»[236].
Сейчас я не стану полемизировать с такого рода утверждениями, поскольку не имеет никакого смысла чисто умозрительно, не располагая никакими весомыми фактами и доводами, делать столь категорические выводы, как это делает Смит. Вопрос о «сотрудничестве» Сталина с органами полиции будет рассмотрен в отдельной главе, причем не на базе каких-то сомнительных предположений, а в контексте всей его политической карьеры. Думается, что именно такой подход, базирующийся на почве фактов, а не спекулятивных гипотез, позволяет убедительно опровергнуть измышления относительно службы Сталина в качестве агента-провокатора царской охранки.
Да и вынесенное на другой же день после обыска постановление жандармского управления говорит само за себя: «…привлечь названного Иосифа Джугашвили и допросить обвиняемым — по производимому мною в порядке положения о государственной охране исследованию степени политической неблагонадёжности лиц, составивших социал-демократический кружок интеллигентов в г. Тифлисе»[237].
Но вернемся к основному сюжету нашего повествования. Обыск в обсерватории положил конец легальной жизни Сталина. Он вынужден был перейти на нелегальное положение, на котором находился вплоть до победы Февральской революции в 1917 году. В Краткой биографии этот важный во всей его дальнейшей политической жизни шаг излагается следующим образом: «21 марта 1901 года полиция произвела обыск в физической обсерватории, где жил и работал Сталин. Обыск и ставшее потом известным распоряжение охранки об аресте заставляют Сталина перейти на нелегальное положение. С этого момента вплоть до Февральской революции 1917 года он ведёт в нелегальных условиях напряжённую, героическую жизнь профессионального революционера ленинской школы.»[238]
