Герой романа-утопии (вернее, проекта создания Великой Западной Африки) Кейсли Хейфорда «Раскрепощенная Эфиопия» мечтает об образцовом африканском университете: «Я бы основал в таком университете кафедру истории, и преподавал бы на ней всеобщую историю с особым вниманием к той роли, которую сыграла Эфиопия в делах мира. Я бы сделал упор на том факте, что когда Рамзес I посвящал храмы „Богу богов, а во вторую очередь — и собственной славе“, Бог евреев ещё не явился Моисею в пылающем кусте, что Африка была колыбелью мировых[382] систем и философии и кормилицей религий. Короче говоря, что Африке нечего стыдиться своего места среди народов Земли»[383]
Роман завершается визионерским пророчеством: «Эфиопия приступит к выполнению своей духовной миссии, затем, убелённая почтенными годами и освобожденная от пут так называемого мирового прогресса, его целей и амбиций, она устремит стопы свои к Богу на пути скромного служения человечеству: так станут правдой слова провидца о том, что „малое дитя поведёт их“».[384]
Отчасти последователем Блайдена, отчасти его оппонентом был виднейший из родоначальников культурного национализма, воплотивший драму расколотого аккультурацией сознания в собственной личности, Джеймс Джонсон (ок.1835–1917). Джонсон предвосхитил основные положения культурного релятивизма. Как духовное лицо он развивал теологическую сторону концепции «западно-африканского эфиопианизма». «Негры в Новом свете, — писал Джеймс Джонсон, — это эфиопы, африканцы в изгнании, находящиеся в стране, где они ни при каких обстоятельствах не могут существовать в качестве особой нации».[385] Все африканцы, независимо от того, где они живут, — это эфиопы, единая нация с единой культурой. Но «западно-африканский эфиопианизм», согласно Джонсону, — особый, позитивный, в отличие от эфиопианизма диаспоры, Центральной и Южной Африки: в нём нет антибелого расизма и бегства от реальности.
«Славное прошлое» Джонсон ведёт лишь со времён христианизации Северной Африки, чьи отцы церкви Тертуллиан, Августин и Киприан были «выше европейских». Но из-за того, что африканцы не сумели укоренить христианство и распространить его южнее, как Божье наказание на Африку опустились века мрака, в то время как воспринявшая христианство Европа возвысилась.
Несмотря на расхождения с Блайденом в деталях — отношение к некоторым обычаям, вроде ордалий, убийства близнецов и полигамии (Блайден склонен был находить разумное оправдание и считал целесообразными самые варварские обычаи, а защитой полигамии дал повод к злопыхательству по поводу своей личной жизни, и повод обоснованный), неприятие Джонсоном Ислама и синтеза всех религий, признание христиан саро и диаспоры более «африканскими личностями», чем африканцев-мусульман и т. д. — Джонсон, как и Блайден, отрицал совместимость культурных ценностей и считал «порчей культуры» любые заимствования, особенно же — смешение рас: «В намерения Бога не входило смешение рас, напротив, негр, или же африканец, должен развивать собственное своеобразное восприятие мира».[386]
Начиная с 1872 г. под влиянием Э. Блайдена Дж. Джонсон становится всё более последовательным культурным националистом: обрушивается на «рабство в сознании», считает, что африканская интеллигенция испорчена контактами с европейской культурой, отчего она, ведя пагубный для африканца европейский образ жизни, даже умирает раньше, не доживая до 40 лет. Джонсон зовёт к отказу от европейских языков, превозносит эмоциональность африканских празднеств, защищает выкуп невесты, а к концу жизни даже примирился с полигамией.
Обосновывая равенство цивилизаций и непригодность обычаев одного народа для жизни другого, Джонсон любил повторять, что то, что одному народу мясо, другому — яд, и нет таких установлений, которые были бы благотворны и приемлемы для всех: «Что в одной стране считается любезным, в другой справедливо расценивается как грубость и варварство». Отрицание собственной культуры Джонсон приравнивал к отказу от себя, проявлению ущербности, умственного рабства; следует гордиться своей расой и культурой, воспитывая чувство собственного достоинства: европейцами же африканцам всё равно не стать, да их за равных, как ни европеизируйся, не воспримут: «Африканцы, подпавшие под влияние иностранной культуры, обычно уступают во всём своим собратьям, воспитанным без её участия. Нам нужно такое образование, которое оставляло бы непотревоженными наши расовые особенности… Повреждение лили разрушение таких особенностей — одно из величайших бедствий, какое только может обрушиться на нацию».[387] Настаивая на обособленности, Джонсон выступал одновременно и за взаимное уважение и почтительность в межрасовых отношениях.
Сам Джонсон, вопреки своим же проповедям, вёл чисто английский образ жизни. Обличая священников, крестивших детей английскими именами, своего он так и не сменил: понося чуждые одежды как причину роста смертности (по причине их несоответствия тропическому климату), сам ходил в европейском платье и всё же дожил до 82 лет. Единственное, в чём Джонсон был последователен, — он никогда не ездил на велосипеде, который ругал как олицетворение европейского суетного духа. Как Э. Блайден и русские славянофилы, арабские или же индийские националисты, Джонсон явил собою пример чисто интеллигентской субъективной реакции на аккультурацию, будучи сам в большой степени дитём европейской культуры.[388]
Наибольший вклад в культурный национализм Дж. Джонсон внес обоснованием нейтральной сущности христианства по отношению к локальным культам и культурам и способности христианства органично вписываться в систему и язык африканских, азиатских и др. культур. Протест Джонсона против навязывания африканцам европейского варианта христианства как якобы универсального в наше время был развит контекст-альным богословием, особенно же Чёрной и Африканской теологиями.
Относительность противопоставления почвенничества и универсализма, ставящая под сомнение привычную схему, когда национализм приписывается лишь первому, хорошо видна на примере ранних африканских националистов, друзей и оппонентов Блайдена С. Краутера и А.Б.Хортона. Видимо, эта амбивалентность и взаимопереводимость аргументации и привели к тому, что обоих, особенно в отечественной литературе, то журят за культурный национализм, то хулят за западничество и ассимиляторство.
Вообще известная фраза А.И. Герцена о друзьях-врагах, которые, «как Янус или двуглавый орёл, смотрели в разные стороны, но сердце билось одно» (олицетворением этой метафоры был П.Я. Чаадаев), вполне применима к африканской и афро-американской общественной мысли. Это вечная полемика М. Делани и Ф. Дугласа, У. Дюбуа и Б. Вашингтона, Малькольма X и М.Л. Кинга. Касаясь полемики вокруг этнофилософии. А. Иреле отмечает: «Наиболее подходящей интерпретацией является рассмотрение её как конфликта между непоколебимым и лишённым сентиментов осознанием особенности Африки и реальных невыгод, которые они влекут в современном мире, и ностальгической приверженности этим особенностям — конфликта, напоминающего подобный же спор между модернистами и славянофилами в дореволюционной России».[389] Если не упрощать, то и почвенники, и универсалисты — одновременно модернисты и националисты, а всплеск страстей в полемике обычно вызван совсем иными, привходящими причинами, и упрёки в обскурантизме или космополитизме обрушиваются на воображаемую позицию оппонента, якобы полностью противоположную собственной.
Несмотря на универсалистские и эволюционистские взгляды. Дж. Африканус Б. Хортон (1835–1883) тоже ссылается на расхожие штампы культурного национализма — но уже чтобы доказать необходимость самоуправления Африки в рамках Британской империи, за что, кстати, выступал и Блайден, рассматривавший колонизацию как благо, а политику Ф. Лугарда[390] — как государственную мудрость. Самоуправление по Хортону — это путь к усвоению западной культуры, и Африка к этому уже подготовлена историческим развитием: «В прошедшие века Африка была колыбелью науки и литературы; отсюда они были преподаны Греции и Риму, так что даже говорят, что древние греки изображали свою любимую богиню мудрости — Минерву[391] — в виде африканской принцессы. Такими выдающимися людьми, как Солон, Платон, Пифагор совершались паломничества в Африку в поисках мудрости, а некоторые приходили послушать наставления африканца Эвклида, который возглавлял самую знаменитую математическую школу в мире и жил за 300 лет до рождества Христова. Победитель великого африканца Ганнибала сделал своим наперстником великого африканского поэта Теренция… Ориген, Тертуллиан, Августин, Климент Александрийский (кстати, родившийся в Афинах. — Н.С.) и Кирилл,[392] которые были отцами Первоначальной Церкви и её писателями, были темнокожими африканцами, признанными достойными апостольской славы. Многие из выдающихся писателей и историков соглашаются с тем, что эти древние эфиопы были неграми, но многие отрицают это. Сообщения Геродота, путешествовавшего по Египту, и других писателей дают основания заключить, что они-таки ими были».[393] При этом как довод в споре о расовой принадлежности означенных «древних эфиопов» приводится уже цитировавшаяся книга Армистида, откуда, собственно, и заимствована почти дословно большая часть «исторических сведений». Вывод же делается такой: отчего же раса, управлявшая Египтом, воевавшая с Римом, имевшая церкви, университеты, научные учреждения, не могла бы встать вновь на ноги?
