Ковалевского Саше.
Министру было под семьдесят, на щеках имелись довольно жидкие седые бакенбарды, а на голове — неизменная чиновная лысина.
Евграф Петрович проводил в свою квартиру и принял в гостиной, такой же классической, как всё здание. Посетителей усадили в кресла с кривыми ножками и деревянными подлокотниками.
— Давно мечтал с вами познакомиться, — сказал Саша. — О ликвидации безграмотности я говорил на одном из четвергов Елены Павловны больше года назад. Потом не возвращался к этому, зная плачевное состояние казны. Но теперь у нас есть шанс. Мне на днях пришло письмо от Николая Ивановича Пирогова. Позвольте, я прочитаю.
Министр кивнул.
И Саша прочитал часть про воскресные школы.
— Я собираюсь открыть такую же школу в помещении моей школы имени Магницкого. Никто не возражает, Елена Павловна только «за», но мне нужно разрешение начальника учебного округа. У Делянова я только что был, но он, к сожалению, решил поиграть мной в бюрократический футбол.
— Футбол? — переспросил Ковалевский.
— Английская игра в мяч, — терпеливо объяснил Саша, — где по мячу бьют ногой, чтобы передать другому игроку. В российской интерпретации это выглядит так: приходит проситель к чиновнику, чиновник пинает его словесно и отсылает к другому столоначальнику, тот — к следующему. И так, пока «мячик» не вернётся обратно.
Ковалевский усмехнулся.
— Не думаю, что Делянов хотел вас обидеть, Ваше Императорское Высочество, — сказал он, — просто Иван Давыдович довольно нерешительный человек.
— Это его личные трудности, — заметил Саша. — А мне нужен результат.
— Будет разрешение, — сказал Ковалевский. — Я сейчас ему напишу.
— Могу я в понедельник после уроков за ним заехать? — поинтересовался Саша.
— Да, — кивнул министр. — Буду ждать.
История продолжилась вечером в Царском селе. Гогель изложил проблему Зиновьеву, а Николай Васильевич нанёс визит действующему директору Пажеского корпуса Владимиру Петровичу Желтухину.
Репутация у генерала Желтухина была неплохой. Он, конечно, участвовал в подавлении польского восстания, но, вроде, никого не повесил. Более того, его самого чуть не убили.
Зато до Пажеского корпуса возглавлял 1-й Московский кадетский корпус, где отменил телесные наказания, и ни один кадет не был исключён.
Об организации встречи с воспитанниками Зиновьев благополучно договорился. Её запланировали тоже в понедельник после уроков.
Саша задумался с чего начать: с корпуса или с министерства. Зная, что бюрократы никогда ничего не делают вовремя, решил с пажей.
Был зябкий пасмурный день 12 октября 1859 года.
Пажеский корпус располагался на Садовой улице напротив Гостиного двора в бывшем дворце графа Воронцова и нёс на себе всю пышность и всё изящество Елизаветинского барокко.
Он был окружён кованой решёткой с такими же коваными воротами, через которые и въехал экипаж. На этот раз Сашу сопровождал Зиновьев, как человек лучше знающий данное заведение и его директора.
За оградой был сквер с невысокими деревьями, почти лишившимися листвы. Только ветер кружил их в золотых и багровых вихрях. Пахло осенью.
И Саша подумал о том, что в 19-м веке он уже больше года.
Директор встретил прямо на улице, у парадного входа, кутаясь в накинутую на плечи шинель. Владимир Петрович был высок, подтянут, имел прямой нос, высокий открытый лоб и седые усы. Ни бороды, ни бакенбард не носил. Под шинелью виднелся целый иконостас орденов на генеральском мундире.
Он церемонно поклонился и отвел гостей в большой зал с белыми стенами, украшенными лепниной, с хрустальной люстрой со свечами, портретами папа́ в полный рост и Александра Первого такого же размера.
— Папа́ понятно, — заметил Саша, — а почему дедушкин брат?
— При Александре Павловиче наш корпус стал из придворного военным учебным заведением, — объяснил Желтухин, — и был принят устав, по которому мы живём и сейчас.
По стенам висели мраморные доски с золотыми буквами.
— Там выбиты имена наших лучших учеников, — объяснил директор.
Саше было любопытно на них посмотреть и отыскать имя Оттона Борисовича Рихтера, но зал был полон.
При виде Саши и его спутников пажи с грохотом встали с гамбсовских стульев, которыми был заставлен зал. Все в мундирах с двумя рядами золотых пуговиц.
Саша прошёл к столу для председательствующих и оказался напротив портрета папа́.
И тогда публика зааплодировала.
Саша поднял руку и призвал всех к тишине.
Слава Богу, зал был не очень длинным, и он надеялся докричаться до задних рядов.
И подумал, что давно пора изобрести микрофон.
— Господа! — сказал Саша. — Я очень тронут и ничем не заслужил ваших оваций. Тем более, что я не с наградами к вам, не с чествованиями, не с подарками. Я к вам со службой. И моя служба не блестящая, не героическая, возможно, муторная и скучная, но нет сейчас для нашей страны службы более важной и необходимой. Разве что с освобождением крестьян от крепостной зависимости можно сравнить ту цель, ради которой я приехал сюда.
Саша перевел дух и достал письмо Пирогова.
— Это письмо я получил три дня назад, — продолжил Саша, — оно от моего друга и учителя Николая Ивановича Пирогова. Он пишет о том, что 17 студентов Киевского университета при поддержке профессора Павлова решили открыть в Киеве воскресную школу для неграмотных рабочих и крестьян и преподавать в ней чтение, арифметику и письмо бесплатно.
Публика слушала внимательно. В зале царила мертвая тишина.
— И тогда я подумал, — сказал Саша, — что моя школа Магницкого, занятия в которой начались на прошлой неделе, по воскресеньям будет пустовать, и в ней тоже можно открыть воскресную школу. Великая княгиня Елена Павловна, которой принадлежит флигель, поддержала мою идею. Министр Народного просвещения Евграф Петрович Ковалевский, у которого я был в субботу, поддержал мою идею. Дело за преподавателями. Есть ли среди вас те, кто тоже готов поддержать меня и работать учителями в моей воскресной школе, чтобы больше не осталось в России ни одного человека старше десяти лет, не умеющего читать, писать и считать?
Народ безмолвствовал, и Саша вспомнил, что в конце каждого рекламного объявления обязательно должен быть призыв к действию.
И добавил:
— Кто со мной — встаньте!
И тогда в первом ряду поднялся юноша лет шестнадцати. Он обладал правильными чертами лица, прямым носом и вообще приятной наружностью, но глаза горели, как у крестоносца под стенами Иерусалима.
— Позвольте представить, Ваше Императорское Высочество, — сказал директор корпуса, — это лучший ученик четвертого класса, князь…
Глава 22
