Усмешечка исчезла с его лица, зато Мазель усмехнулся, понял, что Багун пришвартовался здесь надолго. А что? Сплошное удовольствие – винища вволю, смачная горничная, тронутая буржуазным разложением. Это вам не гоп-стоп-патруль-облава со звенящими от мороза яйцами.
Обыск продолжался вот уже третий день со всей возможной тщательностью – вспарывалась мебель, поднимались полы, взламывались стены. Потому как хозяин дома, известный миллионщик Багрицкий, оказался контрой на редкость ушлой и матерой. Мало того, что успел перевести значительные суммы в Швейцарию, не прошел регистрацию и не обзавелся потребительской рабочей карточкой для ведения учета приходов и расходов, так первым делом кинулся на Морскую за разрешением на выезд. А получив отказ, собрался за кордон по льду Финского залива. И ведь ушел бы, гад, и бабу свою, урожденную буржуйку Граевскую, прихватил, если бы жена товарища Мазаева, Геся Янкелевна, не проявила революционную бдительность и не дала знать мужу, члену коллегии ВЧК, ну а уж тот-то маху не дал. Багрицкого арестовали.
За него взялся комиссар ЧК Павел Зотов, Багун со своими «альбатросами» взялись за кувалды, а сам товарищ Мазель прочно обосновался у законной супруги, с которой до этого виделся лишь урывками. Учитывая текущий момент, Геся не очень-то возражала: когда в доме обыск, не до сексуальной ориентации.
– Ладно, Багун, попутного ветра в зад. – Шлема вскинул на плечо вещмешок и, держась за перила, стал подниматься по скользким, загаженным ступеням. – Ишь, нахаркали, сволочи, шею можно свернуть.
На самом деле было не столько нахаркано, сколько темно. Братва повеселилась и пустила в расход китайских драконов, освещавших лестницу. Мрамор был густо усеян их зубами, осколками шишковатых носов и крошевом хрустальных фонарей.
Поднявшись на третий этаж, Шлема прошел сквозь анфиладу комнат и без стука открыл дверь Гесиной спальни, служившей по нынешним временам и спальней, и столовой, и гостиной.
– Шолом алейхем, коза! Наше вам с кисточкой!
– А, любимый муж. – Геся по-турецки сидела у камина, в котором догорал шкаф мастера чернодеревщика Андре Шарля Буля, и без интереса листала третий том «Гигиенической энциклопедии для женщин». – А знаешь ли ты, что такое койтус интерраптус[1]?
Рядом с ней на ковре стояла ополовиненная бутылка коньяка, блюдечко с колотым сахаром и тарелка с жеребейками сала – странное сочетание, так ведь революция…
– Ай-яй-яй, коза, да ты никак уже на рогах. – Усмехнувшись, Мазель скинул шинель, швырнул на стул папаху и, оставшись в туго перепоясанном френче, принялся вытаскивать из вещмешка добычу – мороженого гуся, масло, шоколад, увесистый кусок ветчины, полено балыка. Словно фокусник, извлек из кармана лимон и самодовольно выпятил брюхо. – Все, что до нас принадлежит, коза, мы возьмем подходяще. С голоду не опухнем. Жрать давай.
– Когда твои чертовы матросы перестанут кайлом долбить? – Геся стряхнула с колен «Гигиеническую энциклопедию» и, с видимым отвращением поднявшись, стала собирать на стол. – Буревестники революции, а стучат, как дятлы.
На ее щеках горел пунцовый румянец, движения были порывисты и неверны. Время от времени она кидала на мужа убийственные взгляды, казалось, еще немного – и запустит в него чем-нибудь тяжелым.
– Что это еще за буржуазное блеяние, коза? Пускай себе долбят, усугубляют революционный процесс. – Мазель смачно, так что жир потек по подбородку, впился зубами в балык, утершись рукавом, развалился в кресле. – Будь довольна, что на твою половину положили с прибором.
– На нашу половину, законный ты мой, на нашу. – Геся брякнула об стол котелком с картошкой, швырнула сливочного масла. – Хорош хватать, жрать подано.
Ее ноздри свирепо раздувались, как у необъезженной кобылы, глаза сверкали яростью – она была явно не создана для семейной жизни.
Молча уселись за стол, выпили коньяку под карбонад с хреном. Разговор не ладился, в комнате повисла тишина, лишь мерзко пищала керосиновая лампа да звучно чавкал хозяин дома. Утолив первый голод, он, хитровато поглаживая козлиную бороду, извлек из кармана деревянную коробочку, открыл крышку. Внутри был белый порошок.
– Это тебе на сладкое, коза.
– С этого бы и начинал. – Сразу повеселев, Геся уселась поудобней, захватила на зубочистку кокаина и втянула сначала в одну ноздрю, потом, черпанув еще, в другую. По ее лицу расползлась глуповатая улыбка, глаза закрылись. Чувствуя, как сердце забилось в предвкушении блаженства, она откинулась на спинку кресла, глухо выдохнула:
– Алмазный кокс.
– Ну, вот и ладненько. – Без всяких там зубочисток, Шлема втянул в ноздри пару понюшек, помотал башкой. Рассмеявшись неизвестно чему, кинул в рот кусок сахара. Понюхал еще, снова безудержно заржал. Когда нос у него начал деревенеть, а голова сделалась непривычно ясной, он цепко схватил супругу за грудь и вспомнил про свой супружеский долг.
– Давай-ка, коза, почешем передок!
Разделись, легли в широкую, времен Наполеона Третьего кровать под балдахином, сплелись в объятьях. Пока Шлема, тяжело дыша, вихлял потным, давно не мытым телом, Геся весьма правдоподобно изображала страсть и молила Иегову, чтобы супруга хватило ненадолго. Чтобы не чувствовать его мокрых губ, не слышать смрадного дыханья, не ощущать тяжесть грузного, воняющего козлом тела. Чтобы побыстрей…
Кровать мерно колыхалась, Мазель хватал ртом воздух, Геся терпеливо доигрывала свою роль. Взбудораженная кокаином, она была вне себя от ярости, однако не показывала виду, только губы кривились в зловещей ухмылке – подождите же, мужички, отольются вам мои муки!
Изощренная фантазия рисовала ей картины отмщения – куда там ужасам Босха. А тем временем Шлема захрипел, судорожно дернулся и, отлепившись от супруги, пластом вытянулся на простыне!
– Чтобы мне так дальше жить, коза!
– Ну, ну. – Геся с ненавистью глянула через плечо на мужа и, соскочив с кровати, поставила греться воду – ей казалось, будто на нее вылили ушат помоев.
– Я ж говорю, второй такой задницы в Питере не сыщешь. – Шлема сыто мазнул глазами по ее пышным округлостям, поднялся с молодецким уханьем и, натянув просторные, с теплым начесом подштанники, сделался похож на гусака. Ступни у него были плоскими и мясистыми, лопатами, пальцы густо поросли черной шерстью. – Чегой-то в глотке сохнет. – Закурив довоенный «Моран», он достал из шифоньера бутылку и лихо шлепнул ладонью по донышку. Хватанул залпом полстакана, крякнул. – Дернешь, коза, мартель?
– В зад себе залей. – Геся с раздражением дернула плечом и, сняв с огня чайник, быстро понесла его в ванную. Вернулась за керосиновой лампой, в сердцах хлопнула дверью, – Господи, кто бы знал, как ей обрыдло мыться в тазу!
