— Высочайшая воля: немедленно передать в распоряжение государства печатную машину и готовые бумажные изделия, на оной произведённые. Тогда делу, по личной просьбе Государыни и в рассуждении гибели сына, не будет дан законный ход. — Вот что на самом-то деле произнёс полковник и вдруг поднялся, вновь напяливая на себя кирасу и каску. — Где?
Он равнодушно представил всё к показу. Пресс Паллинуччи почему-то не взял, а взял только печатные формы и ещё записал рецепт изготовления бумага — про жженку Яков ему, признаться, ничего не сказал, так что ничего у них не должно было получиться и, как всем известно, не получилось. А он… никогда он, значит, словно бы и не жил. Так никогда и не жил.
По узкой винтовой лестнице наверх — это потом, сначала стоял в темноте возле бронзового Петра, в римском своём одеянии сидящего на отличной берберской кобыле; если б Пётр Алексеевич при жизни пользовался таким коротким мечом, много бы он навоевал исконных русских земель, нечего сказать! И под нагрудники этакие легче легкого проходит меч — Бог его знает, как Юлий Кесарь сражался в пешем строю. Снаряжение это устарело, господа, нынче военную моду диктует наука, последние достижения инженерной мысли оказываются решающими на поле битвы. Порох, пушки, скорострельные ружья, позволяющие за несколько минут заложить новый заряд и уже сделавшие совершенно излишними примитивные атаки пехоты. Если уж атаковать, так исключительно конницей, тяжёлой конницей — драгунскими полками лавой, кирасирами с тяжёлыми палашами, хотя бы на дальнем расстоянии, на подступах к позициям неприятеля, кирасирами, что могут кирасами и шлемами защититься от картечи — если, конечно, у обороняющихся нет тяжёлых пушек, а уж потом, мда-с, потом, пожалуй, и рубка…
Зубов поёжился, на мгновение представив себе эту рубку у неприятельских флешей. Сам он ни в каких рубках никогда не участвовал и не собирался участвовать, но, занимая в недавнем прошлом более десятка начальствующих должностей в армии, полагал — и не без оснований — себя стратегом. Сейчас поежился, потому что представил рубку и потому что накрапывал дождь вместе со снегом — обычная для весеннего Санкт-Петербурга погодка. Зубов, завернувшись в плащ, прижимался к памятнику именно в том месте, где шла чугунными буквами надпись «ПРАДЕДУ ПРАВНУК». В совершенной тьме он сейчас не видел надписи, но рукою в перчатке ощупывал буквы, словно слепец: В… Н… У… К… Памятник был самым заметным местом возле замка, плац, в центре которого стоял памятник, отлично просматривался и от обоих свитских павильонов у подъёмного моста, и от главных замковых ворот — и там, и там, не считая, разумеется, караулов, стояла удвоенная ещё несколько дней назад стража. В каждом наряде караула три факела — рваный их свет кидался из стороны в сторону, влага тихонько шипела в огне, превращаясь в пар; Зубов вместе со стуком сапог слышал и это почти неслышное шипенье. Заметить его могли в любую минуту, и тогда не только всё предприятие, но и его собственные жизнь и судьба оказались бы висящими на тонком-тонком волоске; безумие, глупость. А никто не смеет сказать, что он, Платон Александрович Зубов, глуп. Стража, он знал, имела императорский приказ: не обинуючись, рубить либо колоть пришлецов, коли те не назовут пароля.
Поэтому Зубов оторвался от холодного постамента и перелетел, посчитав это за лучшее, на узкую лестничку замка, да не один, а с несколькими офицерами Измайловского и Семёновского полков. Семёновцы сменили кавалергардский императорский караул, поскольку Павел Петрович накануне отправил кавалергардов из дворца — истинно, кого Бог хочет погубить, того он лишает разума.
Дежурным офицером как раз должен был заступить этот Охотников. Предполагалось, что Александр Павлович, которому — уж Зубов постарался — донесли, что именно сей кавалергард в очередной раз наставил ему, наследнику престола, рожки, предполагалось, что Александр Павлович, пылающий праведным, можно уже сказать — праведным монаршим гневом, в нужный час вдруг явится пред Охотниковым и прикажет снять караул, а кавалергард не посмеет не подчиниться приказу мужа Лулу. Зубов, некоторое время отсутствуя при дворе — Павел Петрович его, значит, выслал, а Александр Павлович вернул, — некоторое время отсутствуя при дворе, забылся настолько, что было посчитал сей план легко осуществимым.
Собираясь отправить кавалергардов из замка прочь, Зубов рассчитывал заодно и с этим воронежским дворянчиком посчитаться, коль скоро в своё время ему не удалось посчитаться с князьком Чарторыйским — вот тогда кошка останется совсем одна, а он, Платон Зубов, окажется тут как тут. Зубов искренне полагал, что Лизке более не из кого выбирать. Ставши императором, наследник уже совсем открыто соединится с её старшей сестрой — так полагал Зубов, открыто соединится, а кошка останется совсем одна, без какой бы то ни было опоры и поддержки. Тут-то её он, Платон Зубов, и отдерёт, тут-то он её и отдерёт, а потом будет драть в продолжение всей жизни своей, потому что он, Зубов, не знал никакого иного ремесла, кроме ремесла фаворита. Будет драть в продолжение всей жизни, а наследник пусть подождёт за несколько комнат поодаль, пока Платон Зубов станет решать судьбу Государства Российского и пока станет драть немецкую кошку — о-о, как он, Зубов, станет драть кошку! Как станет! Драть! Так что наследник пусть подождёт пока. Решим без него. Его дело царствовать — пусть себе тешится, а наше дело решать дела и драть его кошечек. Вот так. Пусть подождёт.
Кошка должна занять российский престол, а он, Зубов, он займет при Лизке то же самое положение, что занимал при Кате. У Зубова, высланного Павлом Петровичем из обеих столиц, просто не оставалось никакого другого выхода. Разве что умереть. Тем более что князёк тоже никак не может встать сейчас в императорский караул, потому что Павел Петрович давным-давно выслал князька послом в Сардинию — именно за связь с Лизкой, за связь, известную всему Петербургу. Так что Сашка никак не мог нынче призвать князька на подмогу, а полячишко никак не мог нарушить зубовских планов, находясь в Италии, — ах, Италия! Чать, там-то не такой сучий российский климат! Не лучше ли быть фаворитом у любой итальянской или пусть даже немецкой княгини? Он бы хоть сейчас! А что? Небольшой двор, небольшая армия, небольшое число просителей… Он так устал от неисчислимых просителей, от необъятности России!.. А попки у немок самые лучшие в Европе, это уж Бог не даст ему соврать! Но нет, значит, нет, весь нереальный план приходилось менять, приходилось исключать из непосредственных исполнителей будущего императора, которого он, Зубов, непременно же заменит для его жены в постели; пусть Его будущее Величество смиренно спит, тем более что выехать к старшей Лизкиной сестрице он нынче не может — не знает ночного пароля — и ему остаётся только что разве спать — одному. Тут-то заодно… Тут-то заодно с ним может, полагал Зубов, тут-то с ним — во сне! — тоже может что-нибудь такое случиться. Посмотрим! Посмотрим, а кривая вывезет! Это уж, конечно, было бы совсем хорошо и совсем удобно — так он полагал.
