Меня начало сильно клонить ко сну, веки отяжелели и невольно замыкались. Вдруг я встрепенулся, сердце дрогнуло в груди, и по всему телу прошла страшная дрожь. В воздухе пронесся какой-то ужасный протяжный вой. В одну минуту вой этот, как будто повторяемый тысячью отголосков, раздался со всех сторон и слился в один завывающий гул и стон. Волосы поднялись дыбом на моей голове, глаза расширились и выпучились до того, что готовы были выскочить из орбит. Со сверхчеловеческим усилием я приподнял голову и начал всматриваться в крутящуюся снежную массу. Я заметил несколько пар ярко-огненных шариков, быстро перемещавшихся с одного места на другое. Страшная истина предстала перед глазами: я был окружен волками...
Как только раздался первый волчий вой, моя косматая собака, уложившаяся у моей головы, задрожала вся и жалобно, чуть слышно завизжала. Чем больше вой усиливался, тем чаще она вздрагивала и тем глубже зарывала свою морду и передние лапы под меня. Я был в страшном отчаянии. В эту гибельную минуту воображению моему представился образ моей матери таким, каким он был в ту минуту, когда ловцы выносили меня из родительского дома. Я закрыл глаза и шепотом призывал на помощь этот милый, дорогой образ, как вдруг раздалось душу раздирающее ржание бедного мерина. Вслед за этим ржанием услышал я приближающийся глухой топот скачущей по снегу лошади. Топот слышался все ближе и ближе и, наконец, что-то тяжелое перепрыгнуло через меня и умчалось. Через минуту перепрыгнули через меня с легкостью собаки десятки животных с разинутыми пастями, со светящимися глазами и исчезли. Вместе с ними исчезло и мое сознание.
Открыв глаза, я увидел себя в хозяйской избе. Меня оттирали снегом. Собака суетилась вокруг меня и дышала мне прямо в лицо.
— Что, Яроха? — спросил меня ласково хозяин, — больно, болит?
— Нет, — прошептал я бессознательно.
Меня оттерли, влили водки в рот, тепло укутали, и я заснул глубоким сном. Проснувшись, я почувствовал нестерпимую боль в пояснице. Я не мог шевельнуться без того, чтобы не вскрикнуть от нестерпимой боли. Болели также пальцы рук и ног, уши и конец носа. Опять отставной солдат-коновал явился ко мне на помощь.
— Несчастливый малец! — сострадательно смотря на меня, пожалел деревенский врач. — Всякие беды да напасти приключаются ему. Видно под такой уж планидой народился. Что опять с ним случилось? Никак опять лупку задали?
— Ни, ни, Ефимыч, порази меня родимец, коли пальцем тронул.
Хозяин рассказал Ефимычу мои приключения.
— Подь сюда, — подозвал хозяин собаку, — поглажу. Бравый пес у меня этот, — представил хозяин собаку Ефимычу. — Прибежал это он до света, двери скребет да воет, воет так, что мы все глаза продрали. Думаю, беда с Ярохою приключилась. Созвал соседей и махнули в лес. Собака бежит впереди, а мы за нею. Пришли, аж страх взял: Яроха под страшенной сосной как есть прищемленный. Думал, што околел, ан нет, дышит, мы и того...
— Как же это ты, Сильвестр Сидорыч, не хватился мальчугана с вечера? Грешно тебе, брат. Этак душу ребяческую загубишь и перед законом в ответ станешь.
— Не догадамшись, не хватился Ярохи, а то нешто.
— Ну, а твои чего зевали?
— Да сгинь он совсем, — озлобилась старуха. — С этого самого часу, што лешего в избу взяли, все неладно пошло: коровка околела, нечистый всех кур передавил, зверье вот и мерина загрызло.
— Точно, што и говорить! — согласился старый отец хозяина. — Не люб он мне и старухе. Ты, Сильвестр, спровадь-ка его, не по душе он нам, щенок.
— Коли не люб, то казне и отдайте. Кто неволит? — заметил Ефимыч.
— Нече делать, спровадим, — согласился Сильвестр.
— Кабы скорее на ноги поднялся. Помоги, Ефимыч, полечи маленько, аль кровь брось, аль кладь какую ни на есть.
Мне и кровь бросили и кладями лошадиными заливали и мазали чем-то вонючим долгое время, пока, наконец, я поднялся на ноги.
Сильвестр уступил требованию стариков и возвратил Ерухима казне. Мальчик несколько раз менял своих хозяев, но повсюду было одно и то же: самое жестокое обращение, презрение, ненависть, голод, холод и работа не по силам. Наконец, когда ему минуло 18 лет и надо было поступить на действительную военную службу, его и множество подобных ему еврейских юношей отобрали у хозяев, куда они были розданы на прокормление. Все они огрубели и отупели. Радость этих горемык была безгранична, когда они были собраны вместе, когда они увидели перед собою братьев по страданиям. Каждый со слезами на глазах рассказывал о своей жизни у крестьян. Оказалось, что Ерухим был одним из более счастливых. Были такие несчастные, которые всякий раз, когда хозяева их спроваживали, подвергались жестоким избиениям.
В дальнейшем судьба Ерухима сложилась трагически. Уже будучи солдатом, он терпел побои и оскорбления, несмотря на его трезвость и исполнительность по службе. Когда его полк находился невдалеке от австрийской границы, он решил бежать. Но рок преследовал Ерухима до конца. Пограничная стража наткнулась на двух контрабандистов, переводивших его через границу. В гражданском костюме, с подложным паспортом в кармане он был пойман и узнан. Ерухима судили, и он испустил дух под ударами шпицрутенов...
Голодные, терзаемые холодом и вечно истязаемые дети погибали и в деревнях в громадном количестве. Многие принимали православие в надежде избегнуть вражды темных и жестоких хозяев.
Крестившихся перестали временно наказывать, переодевали в новые шинели, крепкие сапоги, освобождали от слишком тяжелых работ; хозяевам повелевали перевести их на жительство в избы, кормить за хозяйским столом и той же пищей. «Закоренелым жидам» на все это беспрестанно указывали, возбуждая в них зависть.
Но бывало также, что иной мальчик, приняв православие и пользуясь некоторыми привилегиями, зазнавался, капризничал, и тогда возникала перепалка между ним и хозяйкой:
— Я крестился, и подавай мне говядины, а не пустых щей, — кипятился мальчик. — Сама, вон, казна награждает за крещение, дает 25 рублей, а ты и подавно должна обо мне заботиться.
— А где ж тебе, жиденок, взять говядины, коли мы сами ее не ядим по бедности нашей? — возражала обыкновенно хозяйка. — Да и вера наша вовсе не продается за сласти, и ты не ершись.
После таких перепалок мальчишки давай жаловаться унтеру за обиду «царских крестников»; унтера накидывались на хозяев, стращали кандалами и вымогали в виде штрафа 1-2 рубля на то, чтобы «отпустить душу на покаяние», и все умиротворялось.
Однажды между ротным командиром, приехавшим на инспекцию, и старостой деревни, где еврейские мальчики были в большом числе, произошел такой разговор:
— А верно ли, барин, народ байт, што жиды об ихнюю пасху пекут мацу не на воде, а на хрестьянской крови, тоись ловят на улицах хрестьянских махоньких ребятишек, закалывают их якобы телят и эфтою-то ихнею кровью и растворяют мацу. Неужто это правда?
— Разумеется, правда. Иуда Скариотский продал же Христа за 30 серебреников. А коли Иуда покусился на самого Христа, так уж нечего ждать путного от Богом проклятых его родичей.
— Стало быть и нам не след мирволить жиденятам, коли ежели их родители такие анафемы.
ЕВРЕИ В СИБИРИ. ВОСПОМИНАНИЯ СИБИРСКИХ КАНТОНИСТОВ.Переселенцам в Новороссийские земледельческие колонии были предоставлены некоторые льготы, но было отказано в выдаче денег на переезд. Оказалось, что без такой помощи они не могут двинуться с места. Когда переселенцы просили деньги на дорогу, то в министерствах внутренних дел и финансов решили, что лучше всего направить всех этих бедняков в Сибирь, и, таким образом, казенные деньги, которые будут затрачены на переселение, не пропадут даром, а пойдут на оживление далекой окраины страны.
Колонистам было отведено несколько десятков тысяч десятин удобренной земли в Омской и Томской губерниях.
Весть об этой милости разнеслась по губерниям черты оседлости, и в течение короткого времени тысячи еврейских семейств стали переселяться в Сибирь. Но когда будущие колонисты уже находились в пути, переселение было вдруг приостановлено. Вспомнили о существовании закона, запрещающего евреям проживать в Сибири. Поэтому переселенцев стали хватать в пути и по этапу пересылать в херсонские колонии. В Сибири остались только те, которые успели добраться до места назначения.
Отправка колонистов в Сибирь не обошлась без мытарств и страданий. До Николая I дошли сведения о жестоком обращении чиновников и офицеров, сопровождавших колонистов, и о том, что они претерпевали в пути. А те, которых не успели вернуть с дороги и дошли до назначенных для них селений, не получили обещанных правительством хлеба и скота и не нашли покровительства и помощи у местного начальства. Тяготы дальнейшего пути и голод привели к многочисленным самоубийствам. Николай I через начальника корпуса жандармов Бенкендорфа поручил Новороссийскому генерал-губернатору графу Воронцову «строжайше расследовать причину самоубийств с тем, чтобы виновные подверглись наказанию».
