Где он? Вспоминаются последние мгновения — скачущие татары с разъяренными лицами. Удар по голове, падение… Это поле битвы… Почему такая тишина? Наверху темное небо и серебряный, тонкий полумесяц. Тусклый, слабый свет едва озаряет снежную равнину, притихший невдалеке лес и высокие старые ели.
Стон… Отчетливый человеческий стон. Еще жалобный вздох в другой стороне, еще грустные, скорбные звуки в разных местах. Точно русская земля плачет над своими сынами, павшими на этом кровавом поле!
Где же татары? Они никогда не оставляют раненых, они их добивают. Торопке хочется крикнуть, призвать на помощь, да боится: услышат татары!..
Пегаш затих, прислушался и заворчал. В ночной тишине слышен шорох, шаги. Непонятное бормотание. Кто-то идет и говорит сам с собой. Торопка с трудом приподымает голову. Высокий человек в длинной одежде, почти до пят, в остроконечной шапке. Сумка на ремне через плечо. В одной руке — посох, в другой — светится фонарь. Слабый огонек раскачивается, и на снегу движется светлое пятно.
«Ночной грабитель? Приканчивает убитых?..»
Опять протяжный стон невдалеке:
— Ох, смертушка!.. Испить бы!.. Погибаю…
Незнакомый высокий человек приближается, наклоняется к лежащему, Торопка осмелел:
— Сюда! Ко мне!
Странный человек подходит. Стоит настороже, подняв посох. Пегаш рычит. Шерсть на спине поднялась дыбом.
— Пегаш! Назад!
Человек сделал еще шаг. Говорит, коверкая слова:
— Знакар… Здоров буди…
Не татарский ли это знахарь? Может, пожалеет? А вдруг увидит, что перед ним не татарин, и ударит посохом… Но все одно погибать, и Торопка просит:
— Помоги!
Длиннобородый человек склоняется. Освещает фонарем с восковой свечой. Ставит фонарь на бок мертвой лошади, кладет на снег сумку и посох. Через силу старается приподнять два трупа, навалившиеся на Торопку. Он кряхтит, шепчет непонятные слова. Торопке стало свободнее, он может двинуть второй рукой. Еще нужно вытащить ноги из-под трупа лошади. С крайними усилиями это удается.
Торопка приподымается, садится. Знахарь ощупывает голову, плечо. Волосы на голове слиплись от крови. Затылок саднит, правая рука плохо двигается. Знахарь опускается на корточки, осторожно расстегивает полушубок Торопки, открывает плечо, залитое черной, запекшейся кровью. Он достает цветную тряпку, мочит ее из бутылки, перевязывает рану и застегивает снова полушубок.
— Здоров буди! — Он указывает рукой себе на грудь и говорит: — Знакар, Хаджи Рахим!..
Тихими, спокойными шагами знахарь удаляется, направляясь туда, где слышатся новые стоны. Торопка сидит на боку павшего коня и думает. Что теперь делать? Куда девались татары? В какую сторону ушли? Надо пройти в лес, где стоит привязанный голодный конь. Надо вывести его и лесными тропами пробраться домой, назад, в Перунов Бор. Два друга у него остались — конь и Пегаш. Где отец? Не погиб ли он в этой страшной битве? Его надо разыскать…
Торопка старается втолковать это Пегашу, который повизгивает, перебирает нетерпеливо передними лапами, желая понять, что от него требует хозяин.
— Пегаш! Побегай по полю, загляни в лица павших, нет ли нашего хозяина? Где хозяин? Где хозяин? Поищи!
Торопка гладит Пегаша по морде и толкает в сторону поля:
— Ищи, где хозяин!
Пегаш бросается со всех ног, несется вперед, прыгает через трупы, ищет, обнюхивает, кружится и вдруг останавливается, лает и воет.
Торопка встает, осторожно шагает через лежащие тела. Ноги, отдавленные тяжелой тушей, еще плохо слушаются, но Торопка все же заставляет себя идти вперед.
Торопка ускоряет шаги. Вероятно, Пегаш нашел отца. Верный пес стоит около нескольких тел, упавших в беспорядке, как их настигла татарская стрела или копье.
С дрожью и робостью Торопка приближается, склоняется над неподвижными, уже запорошенными снегом телами. Нет! Это не отец! Молодое, красивое, но бледное как воск лицо… Это мальчик… Глаза, серые, с длинными ресницами, спокойно смотрят в небо. На ресницах искрятся белые снежинки. На щеках заметны мелкие веснушки, красивый рот полуоткрыт, точно шепчет ласковые слова…
Какое знакомое лицо!.. Вешнянка! Как ты сюда попала? В одежде мальчика!.. И тебя сразил страшный удар татарина!
Торопка присел около неподвижного тела… Вот лежат еще девушки в мужской одежде. И они бились с татарами за родину!
Осторожно наклонился Торопка и коснулся губами мертвого лица. Вешнянка!.. Он вспомнил ее ласковую улыбку и грустные речи при прощании…
— Вешнянка! — шептал Торопка. — Скажи хоть одно слово, последнее, прощальное! Ты обещала дождаться меня! И вот дождалась встречи на этом мертвом, скорбном поле!..
Он еще раз коснулся ледяных губ, потрогал руки — холодные и твердые… Затих и задумался.
Вдруг заунывные звуки пронеслись в тихом морозном воздухе. Знакомая песня, какую он не раз слышал дома, в Перуновом Бору, на кургане, где теснились родные могилки.
Пел женский голос, тонкий и высокий, к нему пристал второй голос, низкий и грудной. Потом оба голоса, точно обнявшись, слились вместе. Звуки плавно неслись над затихшей снежной равниной, где, словно прислушиваясь, лежали с раскрытыми глазами мертвые русские ратники.
Тонкий голос жалобно пел:
Укатилось красное солнышкоЗа горы оно да за высокии,За лесушки оно да за дремучии,За облачки оно да за ходячии,За часты звезды да подвосточные…Покидат меня, победную головушку,Со стадушком оно да со детиною,Оставлят меня, горюшу, горе-горькую,На веки-то меня да вековечные!
Второй низкий голос продолжал:
Подходила скорая смерётушка,Она крадчи шла, злодейка-душегубица,По крылечку ли она шла да молодой женой,По новым ли шла сеням да красной девушкой,Аль каликой она шла перехожею;Потихоньку она да подходилаИ черным вороном в окошко залетала;Скрытно садилась на крутоскладно изголовьицеИ впотай ведь взяла душу со белых грудей…
Пошатываясь от слабости, Торопка подошел к певшим женщинам. Они сидели полукругом. В середине на снегу лежали рядом трупы ратников. Большинство женщин было одето по-мужски. Возле них валялись на снегу топоры и рогатины. Женщины замолчали. С робостью и любопытством смотрели они на подходившего Торопку.
