в котором нашлись распечатки.
– Всё, что нам привезли, – всё здесь, – уже успела сообщить ей Даша. – Хозяйка сказала, что больше не было книг. Только журналы были ещё.
– Она их выбросила, – успела ответить Алина. – Я с ней говорила по телефону. Она сказала: «I recycled magazines». То есть ой, извини, «THE magazines». Когда она книги вывозила, заодно и журналы выбросила.
Услышав это, Даша, чтобы не ходить вокруг да около, успела спросить главное:
– Ты знаешь про «Фантастические повести»? Откуда-то на букву эль? Из Советского Союза откуда-то. «Фантастические повести элских писателей»? Ты их ищешь, да?
– Фантастические повести?.. – успела пробормотать Алина.
Её глаза снова пробежались по старым обложкам на вершинах книжных пирамидок. Алина не могла взять в толк, зачем эта русскоязычная финка, вся на вид такая адекватная, спрашивает про какую-то фантастику. Ещё непонятней было то, зачем она утверждает, будто этот склад потёртой совковой макулатуры, которую Алина видела первый раз в жизни, является книгами папы.
– Нет. – Алина покачала головой. – Я другое ищу… А что за повести? Почему ты спрашиваешь?
– Твой папа их искал, – сказала Даша с немного упавшим сердцем. – Всё, по крайней мере, указывает на то, что он имел отношение к поискам этой книги…
Теперь (в то самое мгновение, когда мы заходим в подвальный этаж «Лаконии») Даша рассказывает Алине, что случилось за последние сутки. Даша говорит своей обычной скороговоркой, по-прежнему балансируя на узеньком бордюре/поребрике между эйфорией и панической атакой, но говорит не бессвязно, не как вчера, когда выбежала на первый этаж, размахивая распечатками, и напугала Мирейю Муньос Эрреру своим потоком сознания. Сегодня она старается быть последовательной и лаконичной; старается избегать эмоционально окрашенных выражений, оценочных суждений и всех своих безумных гипотез, из-за которых почти не сомкнула глаз минувшей ночью.
Алина делает вид, что слушает. Когда высокая финка, пахнущая свежевыстиранной одеждой и лёгким велосипедным по́том, наклоняется и раскрывает перед ней здоровенный атлас, в котором что-то такое нашлось, Алина кивает и поддакивает. Она вежливо пролистывает все огромные страницы атласа от Гренландии до выходных данных. Она издаёт звуки изумления в подходящих местах рассказа и с должной частотой посматривает на рассказчицу. Ей, кстати, нравится маска в чёрно-белую клетку на Дашином лице; нравится клипса с мордочкой непонятного животного на Дашином ухе и татуировка чуть ниже Дашиного локтя. Алина никогда не видела ни у кого похожей татухи: две строчки знаков, составленных из клинышков разного размера. Какая-то древняя письменность. Неужели та самая, которая клинопись? Из Месопотамии?
Чуть позже, когда Даша завершает краткий пересказ распечаток, найденных рядом с Гренландией, и собирается перейти к звонку про Болонью, её слова начинают просачиваться в сознание Алины. Вернее, просачиваются не сами слова, а главный вывод, который из них можно сделать. Алина вдруг понимает: папа обманывал её. Он или врал, или как минимум скрывал от неё целый раздел своей жизни – вот эту всю лютую дичь, эти адские поиски каких-то таинственных сборников для советских детей.
Алина же видела раньше папины книги. Она два раза была у него в гостях на улице под названием Хямеэнтие. Второй раз приезжала буквально за месяц до пандемии, в феврале. Тогда она проторчала у папы в квартире все выходные. На улице мела липучая сырая метель, прямо как в Питере, и было уютно и сказочно не ходить никуда, а просто сидеть в двух комнатах, обставленных под шестидесятые, сидеть в узенькой кухне с громоздкой винтажной вытяжкой. Потолки были центровые, высоченные – тоже как в Питере, как в коммуналке у бабушки на Кирочной.
Квартиру папа снимал у финской коллеги, уехавшей на постдок в Данию. Какая-то славянская у коллеги фамилия. Мамонтова? Мамонтович? Алина никак не могла запомнить. Хотя какая разница, при чём здесь эта коллега. Важно, что квартира существовала вне пространства-времени. Всего два с половиной дня гоняли они с папой чаи (по вечерам – с клюквенным ликёром) и болтали обо всём на свете, но теперь Алине кажется, что те февральские выходные тянулись по крайней мере неделю. Хватило не только на чаи с разговорами – хватило на два кино («2012» на нетфликсе и «Весна на Заречной улице» в ютьюбе) и как раз таки на книги. Библиотека хозяйки, свалившей в Данию, теснилась на четырёх длиннющих полках в комнате, где папа постелил Алине на диване. Хозяйка, видимо, была мегаполиглоткой: у неё, помимо книг на финском и английском, стояла масса литературы на русском, немецком и французском и ещё на каких-то языках. «Сборная скандинавская солянка», – назвал папа эти языки. У самого папы бумажных книжек, само собой, за полтора года бегства от ФСБ набралось всего ничего – одна скромная полочка, да и та напополам со специями. Два с чем-то десятка разномастных корешков в кухонном шкафу со снятой дверцей.
Теперь, полгода спустя, у Алины в памяти всё ещё держится каталог папиной библиотечки в изгнании:
учебники финского (3 штуки);
нечто почвенно-климатическое на английском по папиной работе (5–7 штук);
кирпич Why Nations Fail про то, почему одни страны бедней других;
древний английский пейпербэк с какой-то прокисшей футурологией;
книга про акцию на Красной площади против вторжения в Чехословакию в 1968-м.
И остальные.
Остальные книги все до единой были из её списка. Из того самого списка, который Алина отправила папе четыре года назад на рабочую почту. Тема сообщения: «ВОТ ЭТО ПОКА НЕ ПРОЧИТАЕШЬ». Она тогда, на втором курсе, только-только врубилась по-настоящему в прогрессивную повестку. Как положено неофитке, сразу со всеми люто пересралась, начиная с родителей. Срач конкретно с папой завершила возгласом: «Нам не о чем с тобой разговаривать, пока ты не прочитал то-то и то-то»! Папа в ответ завёл свои любимые токсичные смехуёчки, типа: ну, Алинка, ну говори ж ты помедленней, я человек старый, не успеваю записывать. И она хлопнула дверью, убежала куда-то в город. (Она тогда ещё, как заведено у питерских детей, жила с родителями.) Присев на скамейку в метро, яростно настучала на телефоне список домашнего чтения для начинающих феминистов. Нашла папину рабочую почту на сайте универа. Послала ему туда – чтобы точно заметил.
Потом она и не заговаривала с ним об этом ни разу. Она же быстро поняла: читать лекции родным и близким – пустая трата нервов. Нет, ну понятно, оказываясь лицом к лицу с папой во всей его гендерной красе, она часто срывалась, отвешивала язвительные комментарии. Но верить, что свистнет рак на горе – что папа с её подачи усядется за «Второй пол» или за альманах «Женщина и Россия», – Алина перестала.
