Поэты и художники стремятся донести какое-то послание. Но это послание относится к невыразимым ощущениям и идеям. Его невозможно однозначным образом выразить в словах именно потому, что оно непередаваемо. Мы никогда не можем знать, является ли то, что мы переживаем – erleben – наслаждаясь их произведением, тем, что переживали они, когда его создавали. Ибо их произведение – это не просто сообщение. Не считая того, что оно сообщает, оно будит в читателе или зрителе чувства и идеи, которые могут отличаться от чувств и идей его автора. Толкование симфонии, картины или романа – бесперспективная задача. Толкователь в лучшем случае пытается рассказать нам о своей реакции на произведение. Он не может сказать нам определенно, что имел в виду автор или что здесь могут увидеть другие люди. Даже если свое произведение комментирует его создатель, – как в случае с программной музыкой – все равно неопределенность остается. Не существует слов, чтобы описать непередаваемое.
Общее у истории и художественной литературы то, что в их основе лежит знание человеческого разума. Они оперируют тимологическим опытом. Их метод – специфическое понимание человеческих оценок, способа, которым люди реагируют на вызов их естественного и социального окружения. Однако затем их пути расходятся. Все, что историк может рассказать, полностью отражено в его отчете. Он сообщает читателю все, что он установил. Его послание экзотерично. Нет ничего, что выходило бы за пределы содержания его книги как понятное только компетентным читателям.
Бывает, что изучение истории или, уж коли на то пошло и изучение естественных наук, вызывает в уме индивида те невыразимые мысли и взгляды на Вселенную как на целое, которые являются отличительной чертой эмфатического охвата всей совокупности целиком. Но это не меняет природы и характера работы историка. История, безусловно, является поиском фактов и событий, которые реально случились.
Художественная литература может описывать события, которые никогда не случались. Писатель выдумывает сюжет. Он свободен отклоняться от реальности. Проверки на истинность, применяемые к работе историка, не применимы к его работе. Хотя его свобода ограничена. Он не свободен отвергать уроки тимологического опыта. От романов и пьес не требуется, чтобы соответствующие события действительно происходили. Нет даже необходимости в том, чтобы они вообще могли происходить; здесь могут действовать языческие идолы, феи, звери, ведущие себя как люди, призраки и другие фантомы. Однако все персонажи романа или пьесы должны вести себя тимологически понятным образом. Концепции истины и лжи, используемые в эпических и драматических работах, опираются на тимологическую правдоподобность. Автор свободен создавать вымышленные персонажи и сюжеты, но он не должен пытаться изобрести тимологию – психологию – отличную от наблюдаемой в человеческом поведении.
Художественная литература, подобно истории, изучает не среднего человека, или человека абстрактно, или обыкновенного человека – homme general – а отдельных людей и отдельные события. Но даже здесь существуют заметные различия между историей и художественной литературой.
Индивиды, которых изучает история, могут быть и часто бывают группами индивидов, а индивидуальные события, с которыми она имеет дело, являются событиями, оказывающими влияние на такие группы индивидов. Единичный индивид – предмет интереса историка прежде всего либо с точки зрения влияния, которые его действия оказывают на большое число индивидов, либо как типичный представитель группы индивидов в целом. Другие люди историка не интересуют. Но для автора художественного произведения имеет значение только индивид как таковой, независимо от его влияния на других людей или того, может ли он считаться типичным, или нет.
Некоторые теории литературы, появившиеся во второй половине XIX в., неверно это интерпретировали. Авторы этих доктрин были введены в заблуждение происходившими в то время изменениями в трактовке истории. Старые историки писали главным образом о великих людях и проблемах государства, современные историки переключились на историю идей, институтов и социальных условий. В то время престиж науки намного превосходил престиж литературы, а ревнители позитивизма глумились над литературой как над бесполезным времяпрепровождением. Писатели попытаюсь оправдать свою профессию, провозгласив ее разновидностью научного исследования. По мнению Эмиля Золя, роман является чем-то вроде дескриптивной экономической теории и социальной психологии, основанной на скрупулезном исследовании конкретных условий и институтов. Другие авторы шли еще дальше и утверждали, что в романах и пьесах должна рассматриваться только судьба классов, наций и рас, а не индивидов. Они стирали различие между статистическим отчетом и «социальным» романом или пьесой.
Книги и пьесы, написанные по рецептам этой натуралистической эстетики, были весьма топорны. Все выдающие писатели признавали эти принципы только на словах. Сам Золя был очень сдержан в применении этой доктрины.
Темой романов и пьес является отдельный человек, его жизнь, чувства и действия, а не безликие коллективные целостности. Окружающая среда – это фон, на котором автор пишет портреты; двигаясь и действуя, персонажи реагируют на внешние события. Нет таких романов и пьес, где героем выступала бы абстрактная концепция – раса, нация, каста или политическая партия. Только человек является вечным субъектом литературы, отдельный реальный человек, его жизнь и действия.
Теории априорных наук – логики, математики и праксиологии – и экспериментальные факты, установленные естественными науками, могут рассматриваться без обращения к личности их авторов. Занимаясь проблемами евклидовой геометрии, мы не интересуемся Евклидом как человеком и можем вообще забыть, что он когда-то жил. Произведения историков неизбежно окрашены специфическим пониманием историком соответствующих проблем, но все же здесь все еще можно обсуждать различные вопросы, без обращения к тому историческому факту, что они ведут свое происхождение от определенного автора. Такая объективность недопустима, если имеешь дело с художественным произведением. Роман или пьеса всегда имеют на одного героя больше, чем указывается в сюжете. Это воззрения автора, которые о нем говорят не меньше, чем о персонажах повествования. Они вскрывают тайники его души.
Иногда говорят, что в художественной литературе больше правды, чем в истории. Это безусловно верно в той мере, в какой роман или пьеса рассматриваются как раскрытие личности автора. Поэт всегда пишет о себе, всегда анализирует свою собственную душу.
5. Рационализация
В изучении истории тимологический анализ необходим. Он сообщает все, что мы знаем о конечных целях и ценностных суждениях. Но как указывалось выше, для праксиологии это не представляет никакой ценности и не помогает в изучении средств, применяемых для достижения искомых целей.
В отношении выбора средств имеет значение лишь их пригодность для достижения преследуемых целей. Других критериев оценки средств не существует. Существуют только подходящие средства и неподходящие средства. С точки зрения действующего субъекта, выбор неподходящих средств всегда является ошибкой и непростительной неудачей.
История призвана объяснить происхождение подобных ошибок с помощью тимологии и специфического понимания. Так как человеку свойственно ошибаться, а поиск подходящих средств – дело очень трудное, то человеческая история вообще говоря представляет собой серию ошибок и разочарований. Оглядываясь назад с высоты нашего сегодняшнего знания, мы иногда склонны принижать прошлые эпохи и похваляться эффективностью нашего времени. Однако даже ученые мужи «века атома» не гарантированы от ошибок.
Недостатки в выборе средств и поведении не всегда вызваны ошибочными размышлениями и неэффективностью. Иногда фрустрация является результатом нерешительности в выборе целей. Колеблясь в процессе выбора между несовместимыми целями, действующий субъект не столь уверенно ведет свои дела. Нерешительность мешает ему двигаться прямо к его цели. Он бросается в разные стороны. Сначала он идет налево, потом направо. Так он ничего не добьется. Политическая, дипломатическая и военная история полна примерами такого рода колеблющихся действий в управлении делами государства. Фрейд показал, какую роль в повседневной жизни индивида подсознательные подавленные побуждения играют в забывчивости, ошибках, оговорках или описках и в несчастных случаях.
Человек, вынужденный оправдывать свое руководство какими-либо делами перед другими людьми, часто прибегает к отговоркам. В качестве мотива, заставившего его отклониться от самого подходящего курса, он называет другую причину, чем та, что двигала им в действительности. Он не осмеливается признать свой реальный мотив, потому что знает, что его критики не примут его в качестве достаточного оправдания.
