Можно утверждать, что в антисемитизме Элиаде доминирующую роль играет парадигма оккупации. В этой связи образ еврея сливается с образом иностранца-победителя и господина, угрожающего национальной целостности, «токсического вещества», отравляющего благородную румынскую душу. В «Незрячих руководителях», написанных в 1937 г., он подробно анализирует процесс разрушения национальной буржуазии, который осуществляется в пользу «некоренных элементов», не говоря уже о том, что он называет «денационализацией» свободных профессий. Попустительство в данных областях, по мнению Элиаде, — ни более ни менее как «преступление против безопасности государства». Элиаде готов нести ответственность за свои слова (после 1945 г. положение изменится). «Я хорошо знаю, — писал он, — что евреи взвоют, что я антисемит, что демократы обзовут меня хулиганом или, фашистом» и призовут к соблюдению мирных договоров и их пунктов, относящихся к соблюдению прав национальных меньшинств (имеется в виду Версальский договор). Но Элиаде отвечает им твердо: «Наш правящий класс больше не имеет представления о том, что такое государство». Так называемые настоящие патриоты ничего не делают. Они остаются пассивными, когда им, например, сообщают, что «в Марамуреше, на Буковине, в Бессарабии звучит только еврейская речь, что румынские деревни пустеют, что меняется все, вплоть до архитектуры городов». От них не дождаться никакой реакции и тогда, когда обращаешь их внимание, что «из-за евреев бедствие алкоголизма распространилось в Молдавии», громит своих оппонентов ученый. Но это же все «правда»! Элиаде бьет в набат, приходя в отчаяние от того, что вошедшая в пословицу сопротивляемость румын так слабеет. Даже в Молдавии и в Бессарабии, где чужой этнический элемент «всегда элегантно одет, ест досыта, имеет вдоволь хлеба, рыбы и фруктов и может себе позволить пить вино вместо цуйки (сливовой водки. — Авт.)», борьба с ним уже не так сильна, как прежде[489].
Бессарабские и буковинские евреи будут в основном уничтожены четыре года спустя, 40 000 из них — убиты на месте летом — осенью 1941 г. с жестокостью, превосходящей всякое воображение; остальные — депортированы в лагеря Транснистрии, восточной территории под управлением Румынии. Как отреагирует на это Элиаде, в то время дипломатический представитель режима Антонеску, атташе по пропаганде в посольстве Румынии в Португалии? Мы это увидим в главе VI.
Пока следует сказать, что из зафиксированных Михаилом Себастьяном высказываний Элиаде в конце сентября 1939 г., после оккупации Гитлером Польши, можно сделать как минимум следующий вывод: историк не выказывает сочувствия еврейским семьям, спасающимся от преследований. «Происходящее на границе Буковины — это просто скандал: в Румынию проникают все новые толпы евреев. Пусть Румыния лучше превратится в немецкий протекторат, чем будет захвачена жидами. Комарнеску уверял меня, что точно воспроизвел слова Мирчи. Теперь я понимаю, почему тот так сдержанно обсуждает со мной политические темы и делает вид, что бежит в метафизику от «ужаса истории»[490]. Так назовет эти события Элиаде после войны, и это выражение будет иметь бурный успех во Франции и в США. Так назовет он одну из глав своего знаменитого труда «Миф о вечном возвращении» (1949), основная часть которого написана... в годы войны. Себастьян почти недоверчиво завершает описание этого грустного эпизода, повторяя как бы про себя: «Вот как рассуждает твой бывший друг Мирча Элиаде»[491].
Еще и сегодня некоторые из безоговорочных защитников Элиаде с уверенностью приводят в пример его хорошего отношения к евреям некролог, который он посвятил в мае 1939 г. памяти ученого Мозеса Гастера (1856—1939). Гастер был раввином, специализировавшимся на исследовании румынских народных традиций. Изгнанный из Румынии в 1885 г., он продолжил научную деятельность в Англии. На самом деле наглость Элиаде дошла до того, что он сожалел, что государство не сумело извлечь максимальную прибыль из «полезных» евреев, так, чтобы румынская культура ярче засияла за рубежом. «Мне неизвестно, подвергался ли изгнанию между 1870—1916 годами какой-нибудь еврейский банкир или ростовщик. Но мне известно, что были вынуждены уехать три крупных еврейских ученых: Гастер, Сеняну и Тиктин. Все трое добились международного признания. В то самое время, когда мы принимали галицийских торговцев всех мастей, отправились в изгнание три мыслителя европейского масштаба»[492]. Как всякий уважающий себя антисемит, Элиаде делит евреев на хороших и плохих. Не следует также забывать, что некролог, посвященный памяти Мозеса Гастера, написан им в мае 1939 г., через несколько месяцев после выхода из лагеря в Меркуря-Чук, и помещен в «Журнале Королевских фондов». Это тот самый момент, когда Элиаде пытается заставить забыть свое легионерское прошлое, вернуть доброе расположение Короля и нового правительства, чтобы получить дипломатический пост за рубежом.
Чужаки «
вредные»
и «
полезные»Элиаде делит на «вредных» и «полезных» не только евреев, но и другие национальные меньшинства — особенно с 1934 г. До этого момента историку религий явно не нравились те качества румынских саксонцев, которые он считал проявлением наглости, — об этом свидетельствует рассмотренная выше статья о городе Брашове. С 1934 г., с началом процесса нацификации многочисленных румынских «фольксдойче» (Volksdeutsche), который в Румынии, как и в других странах, был быстро поставлен под контроль службами пропаганды Рейха, Элиаде сменил тон. Так, в 1937 г. он усматривал в немецких элементах «единственных верных союзников, на которых мы можем рассчитывать в попытке уравновесить мадьярский элемент»[493]. Отметим, кстати, «вещефикацию» (chosification), вследствие которой Элиаде на своем политическом языке постоянно называет представителей национальных меньшинств «элементами». Так что самую злобную ругань Элиаде, самые слезные его жалобы вызывают венгерское меньшинство Трансильвании и венгры, живущие в Венгрии. И в самом деле, разве не составили они заговор, направленный на расчленение румынского государства?[494]
Например, в сентябре 1936 г. Элиаде возмущается, что на железнодорожных станциях приграничных городов все еще звучат объявления на венгерском языке[495]. Столь же сильное раздражение вызывает у него «предательство» бухарестского общества (сказано достаточно сильно), которое предпочитает изъясняться скорее по-французски, чем на родном языке[496]. Присуждение в Лондоне первой литературной премии за 1936 г. венгерской романистке Иоланде Фолдыс выводит его из себя. Элиаде предается обычной своей игре — переходит от ненависти к себе к ненависти к другому. Обрушившись сперва на румынские власти, которых он считает неспособными, в отличие от венгров, должным образом защитить за рубежом права национальных деятелей культуры, он патетически восклицает: «Мы все же не станем копировать непрестанную жестикуляцию наших соседей, направленную на привлечение внимания мира! Мы — великая историческая нация, а Венгрия — остров Средневековья без будущего и без надежд»[497]. Нетрудно представить силу его гнева в январе 1937 г., когда он узнает, что в бухарестских кинотеатрах демонстрируют венгерские фильмы[498].
Антивенгерская навязчивая идея Элиаде представляет интерес также постольку, поскольку является частью доминирующей у него фантазии на тему о внутреннем враге. Румыны мадьярского происхождения жаждут создать «государство в государстве», они стремятся «колонизировать» страну, заменить этнически чистых румын на ответственных постах и т. п.[499] Антисемитский дискурс у Элиаде предстает гораздо более тесно связанным с ксенофобией, чем у Чорана. Подобная связь ясно просматривается, например, в таком отрывке из «Незрячих руководителей»: «Иногда, будучи в хорошем расположении, можно сказать себе, что, в сущности, удельный вес евреев не имеет значения, что они умные и работящие люди и что, если они накапливают капитал, это идет на пользу всей стране». Но автор тут же предостерегает против этой великодушной мысли: «Если это так, то я не понимаю, почему бы нам не дать колонизировать себя англичанам — они ведь тоже умные и работящие». Для него очевидно одно: «Нации, чей правящий класс рассуждает таким образом и разглагольствует о положительных качествах некоторых иностранцев, жить осталось не слишком долго»[500]. Курсив принадлежит Элиаде.
В случае Элиаде важно, на наш взгляд, подчеркнуть, насколько тесно юдофобия коррелирует с другими формами неприятия. Антивенгерство, антимасонство, антикоммунизм, антилиберализм, антипарламентаризм, антиматериализм, антиевропеизм — все они сливаются воедино. Цельность присуща системе Элиаде в меньшей мере, чем системе Чорана. У Элиаде она состоит из взаимообусловленных блоков представлений, между которыми имеются лакуны. В целом можно утверждать, что идеология Чорана в 30-е годы очень близка к идеям немецких революционеров-консерваторов и одновременно испытала сильное влияние со стороны национал-большевизма. Элиаде же выглядит типичным восточноевропейским представителем того «спиритуалистского фашизма», который историк Зеев Штернхелл мастерски проанализировал на примере Франции[501].
