«…Ты молода, но я чувствую в тебе ту силу, что пламенела и во мне во дни юности. Твоя сестра – а я люблю вас обеих, как частицы моего сердца, – никогда не приносила мне столько радости, сколько ты, Анна, и благослови тебя за это Господь. Горько сознавать, что я так ошибся, выдавая тебя замуж. Но я заклинаю тебя, дитя мое: что бы ни случилось, держись за Джорджа и Изабеллу, они твоя родня, и только они помогут тебе, а отнюдь не Ланкастеры, которым я в безумии своем отдал тебя.
Прощай, Анна. Я не берусь предсказывать, что сулило нам провидение, но всегда помни, что твой отец до конца исполнил свой долг. Письмо это сожги. Надеюсь, это послание не слишком огорчило и встревожило тебя. Кто знает, может, мы еще свидимся, если Богу будет угодно.
Храни тебя Иисус Христос и его Пречистая Дева, дитя мое, а я молюсь за тебя и Изабеллу, и, если смерть настигнет вашего старого отца, знайте: последние мои помыслы были о вас».
Анна рыдала, как ребенок, от бессилия, нежности и ярости. Она не могла успокоиться и все прижимала к груди шуршащий пергаментный свиток.
Скрипнула дверь. Анна была готова послать в ад любого, кто потревожил ее в столь поздний час, но оказалось, что-то ее пес – Соломон. Дог, словно приплясывая, пересек зал и, повиливая хвостом, стал кружить вокруг принцессы, тыкаясь мордой ей в лицо и колени. Анна невольно улыбнулась и погладила огромную голову пса.
У Соломона были глаза разного цвета, именно это порой придавало его свирепой морде совершенно плутовское выражение. Он радостно заглядывал хозяйке в лицо, тихонько поскуливал, совал голову ей под руку, добиваясь ласки.
– Ты лукавый бес, – улыбаясь сквозь слезы, сказала Анна, – но мне приятно, что хоть ты мне по-настоящему рад.
Она вспомнила, что французский король Людовик, который любил окружать себя собаками, часто повторял, что лишь они одни могут быть верными друзьями – никогда не обманут и не предадут. Впрочем, сам он, что и говорить, вовсе не обладал этими достоинствами своих четвероногих друзей. Даже то, что он не вынудил королеву Маргариту поспешить на помощь своему союзнику Уорвику, являлось предательством.
Анна вздохнула и взялась за письмо мужа. Первые же строки заставили ее смутиться: «Мое драгоценное сокровище, моя удивительная супруга!». Письмо оказалось нежным и полным любви, оно было ответом на ее послание, написанное, в сущности, другому человеку. Анна испытывала угрызения совести, но вместе с тем и странное равнодушие. Все эти дышащие волнением строки не трогали ее, зато окончание письма привело в ярость.
Эдуард писал о своем желании как можно скорее соединиться с супругой, однако сообщал, что отправиться в Англию они не в состоянии из-за неважного самочувствия его матушки. Разумеется, он понимает, что тестю необходима помощь и поддержка, но не решается выехать без королевы и молит Бога, чтобы великий Делатель Королей по-прежнему оставался верен своей клятве, особенно сейчас, когда Эдуард Йорк с бандой приспешников вознамерился разжечь в королевстве смуту.
Анна в бешенстве швырнула пергамент в камин и несколько мгновений следила, как он коробится, охваченный языками пламени.
– Глупец! – зло сказала она. – Какой глупец! Ну что ж, как вы поступаете с моим отцом, так и я поступлю с вами. Лишь ложь и коварство будут отныне соединять нас с тобою, дражайший супруг!
Сердце заныло. Она понимала, что отец оказался в окружении своры лжецов и изменников. Кроме того, он болен. Как бы ей хотелось ни секунды не медля устремиться к нему, раскрыть глаза на измену Джорджа, вдохнуть в его усталую душу свою силу. Но она не могла. Она носила дитя, и этот ребенок был ее позором. Отец никогда не простит ей этого, ибо в его глазах она станет такой же изменницей, как и все прочие, кому он верил.
Анна подумала, что ей следовало бы ехать к отцу, едва она догадалась об измене Джорджа, но в ту пору она уже не была вольна в своих поступках, – и король помешал ей. Затем она была прикована к безумному Генриху, а те два письма, что она написала отцу, не сыграли своей роли. Словно какая-то тайная сила делала все, чтобы погубить их. Анна смахнула слезу. У нее было такое чувство, словно она видит сразу множество открытых дверей, хочет выйти, но всякий раз упирается в глухую стену.
И все же необходимо что-то делать. Да, она не может оказаться рядом с отцом, но вместо этого она поедет к мужу. Ей надо провести с ним хотя бы одну ночь, чтобы скрыть свой позор. И сделать это надо было как можно скорее, ибо каждый лишний день, что она проведет вдали от Эдуарда, приближает ее гибель.
Анна встала так резко, что разлегшийся у ее ног Соломон торопливо вскочил. Принцесса кликнула дежурную статс-даму и осведомилась, где сейчас находится епископ Невиль. Та не имела ни малейшего представления, однако один из явившихся на зов принцессы пажей сказал, что его преосвященство после службы остался в аббатстве Вестминстера, дабы помолиться над прахом Эдуарда Исповедника. Не откладывая, Анна отправилась в церковь аббатства. Она хотела немедленно сообщить протектору о своем отъезде и попросить приготовить все для ее отплытия. Дождь все еще моросил, когда Анна преодолевала расстояние между дворцом и церковью Вестминстера. Она закуталась в темный плащ с капюшоном и шла, держась за ошейник дога, не пожелав брать с собой сопровождающих.
Она приблизилась к церкви со стороны северного портала и, оставив пса у порога, ступила под своды. Внутри собор Вестминстера казался выше, чем снаружи, но сейчас, во мраке, он показался Анне необъятным. Вокруг не было ни души. Прихожане уже покинули церковь, монахи потушили все свечи и удалились, и теперь только перед ажурным золоченым алтарем неярко горела лампа и несколько свечей.
Робея, Анна смочила пальцы в чаше со святой водой, трижды осенила себя крестным знамением, преклонив колена и прочитав краткую молитву. Затем, медленно ступая по черным глянцевитым плитам пола, она прошла по северному крону трансепта [40] приблизилась к алтарю и, поднявшись по ступеням, оказалась в за алтарной части храма.
Здесь находилась монументальная гробница Эдуарда Исповедника. Перед нею также горела свеча, озаряя высокий цоколь гробницы, украшенный мозаиками, и золоченую ограду вокруг самого саркофага.
Епископа нигде не было видно. Анна медленно обошла вокруг гробницы, заглядывая в капеллы вокруг нее, и, пожав плечами, вернулась. Впереди возвышались хоры, а далее уходил во тьму огромный центральный неф, казавшийся призрачным и все же удивительно прекрасным с его ярусами арок, хоров и огромных стрельчатых окон высоко вверху. Колонны, отделявшие центральный неф от боковых, в полумраке были едва различимы, зато освещенные сероватым сиянием ночи кружева хоров и парящие на немыслимой высоте упругие линии стрельчатых арок и как бы распускающихся кверху пучков нервюр – выступающих ребер свода – казались непостижимыми в своей мерцающей неземной красоте.
