что он его породил, он и убьет… Никаких упоминания о женщинах! Значит, те участие в таком несложном процессе не принимали?
– Вот и нам не стоит, – возразил Тартарин. – Будем считать, не порол, хоть и порол!.. Всё зависит от точки зрения. С моей точки ничего такого в упор не вижу. А он пусть, тогда это было его право. Главное – стихи!..
– И проза, – добавил Казуальник.
– И проза, – согласился Тартарин. – А ковырялся при этом в носу или для вдохновения порол крепостных, разве это важно?
Я поинтересовался:
– Значит, уже все, не сговариваясь, решили, что и реального Пушкина поместим в виртуал?..
Ламмер сказал с виноватой ноткой в голосе:
– Но мы же сами больше проводим времени в виртуале! Многие вообще туда ушли целиком, улицы города пустые!.. Даже в мегаполисах уже ни души…
– Значит, – подытожил я, – снова поражение? Давайте называть вещи своими именами. В наш мир не пускаем?
Гавгамел тяжело бухнул, словно исполинским молотом в землю, после чего пойдет волна цунами и проснувшихся вулканов:
– Не всё продумали. К примеру, как скажем, что Бога нет?..
Я умолк, рядом Тартарин захлопнул уже готовый для ответа рот, взглянул исподлобья. Я подумал с неприятным холодком, что даже мне, человеку осторожному и осмотрительному, такое почему-то раньше не приходило в голову. Для Пушкина, как и для всех в те времена, Бог – основа мира, всех законов и морали, краеугольный камень всего на свете.
Я отвёл взгляд, вообще-то и потом, как и доныне, весь мир держался на Божьих законах, только те ушли в тень, выдвинув на первый план их подробное толкование в виде конституций, гражданского и уголовного кодекса, множества неписаных установок, что вбиваются детям в головы с пелёнок, что, дескать, положено мальчику, а что девочке.
Ламмер промямлил:
– А если не заострять вопрос… У Пушкина много других забот и возжеланий, которых нам по простоте беспоэтичной не понять и не осилить.
Гавгамел рыкнул с неудовольствием:
– Рано или поздно заметит, что не крестимся, не шепчем молитвы и не ходим в церковь!.. И весь мир рухнет.
Казуальник напомнил:
– Безбожники бывали и раньше.
Гавгамел отмахнулся.
– Ну да, тот же вольнодумец Вольтер, глядя на церковь, призывал «Раздавите гадину!», но перед Богом снимал шляпу. На всю Францию заявил: «Если бы Бога не было, его стоило бы придумать!», а в своем имении поставил памятник с надписью: «Богу от Вольтера». Даже он не мыслил жизни без Бога, мои вольнодумные товарищи!
Южанин сказал со вздохом:
– А наш Федор Михайлович, бомбист и яростный революционер, после многолетних раздумий устами своего персонажа Лебядкина сказал: «Если Бога нет, то какой я тогда штабс-капитан?»
– Это было через много лет после Пушкина, – напомнил Южанин. – А в его времена даже усомниться в существовании Бога было немыслимо. Без воли Господа даже листок не падал с дерева.
– Утрясём, – сказал Казуальник, он всегда выглядел самым беспечным из нас. – Раз мы дожили до этого дня, то все утрясалось, не так ли?
– Нами?
Южанин отмахнулся.
– Нами или не нами, какая разница? Может, Бог нас просто любит!.. И заботится. Обо мне точно, я замечательный глыбоко внутре, а о вас не знаю зачем.
Ламмер красиво прошёлся перед нами, словно перипатетик в Аристотелевом саду, покусал ногти, скверная привычка из неблагополучного детства, спросил с сомнением:
– Как? Как утрясём с Пушкиным? Проблема безбожья не последняя из проблем.
Южанин оглянулся на меня.
– А что молчит наш кормчий? Он тихий-тихий, но настоящий решала! Кого надо – сразу замочит. Хоть Пушкина, хоть ребёнка с его стотонной слезой из отборного чугуна.
Я выдавил с трудом:
– Южанин прав, всё решим. Подумаем и решим.
Он сказал быстро, будто боялся, что с его подсказки уже найду всем работу:
– Сегодня вот поработали очень даже. Почему не отдохнуть до завтрашнего дня?..
Я сказал кисло:
– Будем считать, что даём отдых Пушкину. Но думать не переставайте! И не о бабах, а о работе! Теперь это наша основная работа и даже труд.
– Кормчий прав, – ответил Гавгамел, – о бабах само думается, даже не вспотеешь, а вот о Пушкине…
Он скривил лицо в устрашающую улыбку, сделал щель в пространстве и ушёл без привычного хлопка. Остальные разошлись, как всё ещё называем по привычке, тоже тихо и почти все бесшумно, только деликатнейший Ламмер задержался, взглянул на меня с вопросом в больших выпуклых глазах.
– Сиявуш, а ты заметил, за последний год у нас ни одного скандала, не говоря уже о драке, ни малейшего конфликта?
Я спросил в недоумении:
– Так это ж хорошо?
Он вскрикнул:
– Даже прекрасно! Люблю, когда всё мирно и безмятежно. Всё как раз по мне, к этому шли и стремились всеми фибрами и жабрами. Но если всё хорошо, то это хорошо… или не совсем?
– Ты что, – спросил я, – мятежный, ищешь бури?
Он отшатнулся.
– Свят-свят!.. Тьфу на тебя трижды. Просто подумал, что хорошо – это хорошо, но правильно ли? Помнишь, нам в детстве давали горькие лекарства, мы кривились, а нам говорили наставительно, что горьким лечат, а сладким калечат?
– Помню, – ответил я с неохотой. – Что и было правдой, но сейчас, когда всем и во всём хорошо, из-за чего конфликтовать? Хотя, конечно, если для развития или для восхождения надо, то как бы надо, однако нам разве надо?
Он пробормотал задумчиво:
– Да как-то сам удивился… Никто ни на кого даже голоса не поднимет. Чё это с нами?..
– Как будто скучаешь по скандалам, – сказал я невесело.
– Не скучаю, – ответил он с неуверенностью, – но мы раньше презирали тишь да благодать? Даже гордились своей неуспокоенностью.
– Молодые были, – пояснил я.
– Так мы и сейчас молодые?
– Нет, – ответил я и сам ощутил печаль в своем голосе. – Это тела у нас молодые. Организмы. Метаболизм и всё такое. А мы эти… мудрые.
Он мудро и грустно улыбнулся, сделал шаг назад, вдавливаясь в вязкое пространство, и пропал из виду, на краткий миг размазавшись в нём на несколько сот миль.
Глава 2
Я некоторое время смотрел Ламмеру тупо вслед, какое-то бездумное состояние, что-то накатывает всё чаще, потом в сознании проклюнулась вялая мысль, что наша проблема в том, что Фёдоров, когда выдвинул идею о всеобщем воскрешении, не мог предвидеть научно-технического прогресса.
Хотя да, это я уже думал и даже проговаривал вслух как себе, так и другим. Это и есть та проблема, которую так и не решили. Идея прекрасная, как мечта о построении коммунизма, но с реализацией всё какие-то траблы.
В своей квартире оказался как-то
