что не боюсь.
Меня переполняет гнев.
— Эллис, — произнесла я, и голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Возьмите Лиама за руку, немедленно, и не отпускайте пока. Его благополучие сейчас — ваша ответственность. Мистер Чемберс, — обернулась я к дворецкому. — Принесите для всех чёрный чай и кексы. Юджиния, пойдём со мной, только спрячь обереги… Вот так. И расскажи, пожалуйста, что произошло. И ещё, — я сделала усилие, чтобы смягчить тон, и улыбнулась. — Ты не виновата. А теперь говори.
Так мы стали подниматься по ступеням. Первым шёл мистер Чемберс, и с каждым шагом походка у него была всё твёрже и увереннее. Затем — мы с Юджи: я держала её за руку, а в другой руке она несла фонарь, и постепенно дрожала всё меньше… Последним шёл Эллис и вёл Лиама.
С оберегами произошло недоразумение. И, как все недоразумения, его трудно было предугадать — а значит, предотвратить.
После ланча детям стало скучно, и тихая игра в библиотеке — прятки — превратилась в шумную. Юджиния, которая решила урезонить мальчиков, сама не поняла, когда к ним присоединилась. Бегать было весело, но только до тех пор, пока вдали, у лестницы, не послышалось ворчание Клэра. Мальчики тут же затихли. Юджи поправила им растрепавшиеся волосы, разгладила замявшиеся воротнички, а потом увидела на полу оберег, который я строго-настрого приказала ей носить с собой. Она сунула руку в кармашек на поясе — там было пусто. Подумав, что это её оберег, Юджи подняла его, а мальчиков подтолкнула навстречу к Клэру, который как раз заходил в библиотеку, чтоб узнать, откуда шум.
…а через час, приступая к уборке в моём кабинете, она поняла, что кармашков у неё два — и во втором тоже оберег.
К тому времени Клэр, которому надоела беготня дома, забрал мальчиков на прогулку. Его сопровождала Паола, а Джул остался в особняке — ведь далеко уходить они не собирались, самое большое, прогуляться вдоль Гарден-стрит и, возможно, заглянуть в кофейню… Об этом рассказал сам Джул, когда Юджи, совершенно растерянная и перепуганная, подошла к нему и показала оба оберега.
— Он велел… — Юджи всхлипнула. — Он велел держать их кре-е-епко, никому не давать… А потом через окно как выскочит, как побежит… А я поняла — беда…
Мне хотелось повторить, что она не виновата, что никто не виноват, кроме Валха. Ведь это он творит зло, он сам есть зло! Но я просто сжала её ладонь чуть сильнее и спросила:
— И что случилось дальше?
Мы как раз миновали холл и почти поднялись по лестнице на второй этаж, где располагались детские. Везде горел свет; хлопали двери, словно сами по себе, и казалось, что весь особняк гудит и кренится на невидимом ветру.
— Они вернулись, все вместе, — шмыгнула носом Юджиния, понурившись. Совсем как ребёнок, а не взрослая уже почти девица. Впрочем, ребёнком она и была. Если маленькая девочка усердно учится или много трудится, взрослей это её не делает, как не сделало проницательной взрослой женщиной Конни Гибсон. А дети… дети беззащитны перед злом. — У Кеннета голова кружилась, его нёс Джул. А потом… потом он заснул. Чарли сказал, что на Гарден-стрит была девочка, что она им улыбнулась и кинула яблоко. Кеннет… Кеннет поймал яблоко, он же повыше, и руки у него больше, и… — бормотание у Юджи стало совсем неразборчивым, и я погладила её по голове, успокаивая.
— А что с тем яблоком? — спросила я, уже положив пальцы на ручку двери, за которой слышались голоса… и тут дверь распахнулась.
— Ничего, — произнёс Клэр устало. В скромном уличном костюме скучного тёмно-серого цвета, он выглядел более бледным и худым, чем обычно; уголки губ у него опустились, а между бровей залегла складка, заставляя выглядеть старше. — Никакого яблока не было. Я смотрел за ними почти всё время и заметил бы, если б Кен что-то съел. Да и доктор Хэмптон говорит, что на отравление не похоже… Это всего лишь сон. Очень глубокий сон.
В глубине комнаты стояла кровать; рядом с ней сидел на стуле доктор Хэмптон и как раз проверял у мальчика пульс. Окна были закрыты, нет, закупорены даже, и воздух казался спёртым, а свет — электрическая лампа — точно мерцал.
Кеннет Андервуд-Черри лежал на кровати, белый, как полотно; рыжеватые его волосы сейчас напоминали тёмную медь, тусклый металл, а губы были бескровными.
Вокруг него дрожала… пожалуй, темнота? Да. Темнота.
Наверное, это было дурно и грубо, но выслушивать Клэра я не стала — оттолкнула его с дороги и прошла в комнату.
Кажется, сказала: «Присматривайте за Юджинией».
Кажется, попросила: «Откройте окно, душно».
Не знаю; возможно, просто подумала.
…а потом я присела на постель Кеннета, взяла его за руку — и провалилась в сон, как в чёрную бездну.
Ни движения, ни смысла, ни мысли — только темнота.
Густая и вязкая, как смола; пачкающая, как чернила.
Меня словно бы не существует вовсе. Ни осознания себя, ни воспоминаний, ни желаний…
Я плыву, медленно растворяясь в темноте.
Пожалуй, это даже хорошо…
«Нет. Плохо».
Мысль возникает внезапно; она саднит, тревожит — и словно не принадлежит мне. Голос похож, но не мой; интонации тоже.
Из темноты начинает проступать силуэт, профиль. Его окружает сияние, но дробное, точно тусклый диск — солнечный ли, лунный ли — разбит на осколки.
— Как же больно чувствовать себя беспомощной! — звучит тот же голос, но яснее, ближе. Теперь уже не перепутать его с собственными мыслями. — Как больно опаздывать… Но ещё больнее уйти и не сказать слов, которые должны быть сказаны. Не дожить!
Говорит Эвани Тайлер — сейчас я понимаю это совершенно отчётливо, но вижу лишь тусклый абрис. Воспоминания расцветают внутри меня, как огненные цветы, как пожар — неудержимая и яростная стихия.
Эвани здесь; мне хочется поговорить с ней о многом, но получается только вымолвить:
— Прости… Я не успела, я…
— Это я поспешила, — говорит она и будто бы улыбается. — Как ты только что. Но сейчас хотя бы можно ещё всё исправить.
Она поднимает руку, для того, кажется, чтобы дотянуться, обнять… но в следующую минуту отталкивает меня, резко и сильно, не оставляя места для сомнений и колебаний.
В этот момент я вижу её очень чётко.
Эвани плачет.
Плачет — но и улыбается в то же время.
А я проваливаюсь сквозь темноту, вспоминая и осознавая всё больше, пока не понимаю, что нужно сделать. Крепко зажмуриваюсь; мысленно нащупываю путь, вернее, представляю цель — найти Кеннета, пока не поздно… А когда открываю глаза снова, то
