— Ты не знаешь, каково это. Но узнаешь. Узнаешь. — Он наклоняется, и его дыхание опаляет волоски у меня в носу.
У меня нет времени на этот пьяный бред.
— Что ты сделал с Эми? — спрашиваю я, наклоняясь к нему еще ближе. Да, мне его не запугать, но и отступать я не собираюсь.
Старейшина громко фыркает — трезвым он никогда не позволил бы себе издать подобного звука.
— Эми, Эми, Эми, — передразнивает он. — Попался тебе на пути белокожий уродец, и самомнение до небес взлетело! Забыл и про корабль, и про свои обязанности! — с каждым слогом последнего слова он тыкает мне пальцем в грудь.
— Что с ней? — рычу я.
— А с тобой что? — спрашивает Старейшина, по-прежнему издевающимся тоном. — А со мной? И со всем этим поганым кораблем?
— Просто скажи. Это ты сделал?
— Что сделал? — спрашивает он осторожно
— Ты отравил ее чем-то? — Он на такое способен. Это я точно знаю. Он скармливал фермерам гормоны, чтобы с началом Сезона их охватила похоть. Он колет детям какую-то отраву, делая из них, кого пожелает. Что он дал Эми? И как?
Старейшина запрокидывает голову и принимается хохотать.
И я бью его в лицо.
Он перестает смеяться. На щеке уже расцветает красная отметина.
— Ты бы тоже это делал, — шипит он, и меня мутит от его смрадного дыхания. — Ты похож на меня больше, чем думаешь.
Я ухожу. От этого пьяного шута ответов не добьешься.
Когда я возвращаюсь, Эми уже не спит.
Вроде как.
Она лежит на кровати, вытянувшись в струнку, руки прижаты к бокам, ступни смотрят вверх, взгляд уперся в потолок.
Интересно, когда подействуют лекарства?
Я избегаю слова, которое произнес Док. Если.
Постукивая по ноге бутылочкой с таблетками, беспокойно нарезаю круги по комнате. Наконец сажусь за стол и беру в руки пленку. Если верить карте вай-комов, на криоуровне нет никого, кроме Харли — он, не двигаясь, стоит в коридоре с дверью к звездам. Часть меня порывается вызвать его и сказать, чтобы охранял замороженных, но не хочется сейчас опять ругаться. С ними ничего не случится.
И все-таки меня беспокоит его одержимость звездами. Он не был таким с тех пор, как умерла Кейли — тогда Док прописал ему дополнительные таблетки.
Бросаю взгляд на Эми, спрашивая себя, когда лекарства вернут ее мне.
Если.
Отвернувшись, гляжу на стену, где она составила список жертв. Она обновила данные, добавив номер шестьдесят три, женщину, которую мы спасли, и номер двадцать шесть, которого не успели. Она смогла записать только то, что знала тогда: номер шестьдесят три — женщина, черная, выжила. Двадцать шестой — Тео Кеннеди, мужчина, белый, специалист по биологическому оружию, из Колорадо. Умер.
Просмотрев на пленке их файлы, я беру кисть и добавляю на стену больше деталей. Имя номера шестьдесят три — Эмма Бледсоу. Тридцать четыре года, работала тактиком в морской пехоте. Подписываю возраст мистера Кеннеди — шестьдесят шесть — и то, что его место на «Годспиде» финансировал ФФР.
Отступаю на шаг назад и оглядываю стену. От одной жертвы к другой змеятся линии, но ни одна не соединяет сразу всех. Робертсон и Кеннеди — мужчины, Эми — нет. Между всеми не меньше десяти лет разницы. Никто не родился в одном и том же месяце. Если сходства и есть, то они довольно слабые. Соединяю линией работу Эммы Бледсоу в морской пехоте с Уильямом Робертсоном. Эми и мистер Кеннеди оба из Колорадо. Я нерешительно смотрю на данные Эми, густая черная краска капает с кисти на пол, и только потом, осмелев, соединяю ее имя с именем убитого. Ощущение очень нехорошее. Странно видеть ее имя рядом с именем трупа. Но всех четверых не связывает ничего. Судя по каракулям и вычеркиваниям, испещрившим стену, Эми пришла к такому же выводу: системы может и не быть. Всего слишком много и слишком мало. Незначительных деталей целая куча, но нет ничего, достаточно серьезного для убийства.
Оборачиваюсь к Эми спросить, что она думает.
Но она все еще лежит, уставившись в потолок.
Спрошу, когда поправится.
Если.
Подхожу к столу Эми, чтобы положить на место кисть, и в глаза мне бросается что-то синее: блокнот, тот, что Эми взяла из отцовских вещей. В ушах звенит от волнения, когда я протягиваю к нему руку. На ограниченной территории корабля все личное ценится очень высоко, и я еще никогда сознательно не вторгался в чье-то личное пространство. Усмехаюсь. Кроме того раза, когда залез к Старейшине в комнату.
Кажется, Эми вдохновляет меня на всевозможные сумасшествия.
В мозгу всплывает урок Старейшины: различия — первая причина разлада. Вот и прекрасно. Кораблю не помешает немного разнообразия.
На первой странице — список имен. Наверху — Старейшина. Она обвела его несколько раз жирными линиями, раз десять подчеркнула и обвела в кружок. Под ним стоит слово «доктор» и вопросительный знак, а справа — несколько крошечных черточек на бумаге, словно она задумчиво стучала карандашом по странице. Под Доком спешно нацарапан список имен и описаний: я, Харли (но его имя вычеркнуто), Лют (подчеркнуто так яростно, что карандаш порвал бумагу), «та стервоза» (окружена вопросительными знаками и дополнена хмурой рожицей) и Орион (тоже зачеркнуто).
Я смотрю на список имен, не понимая, чем они так замечательны, что Эми потребовалось выписать их в отдельную тетрадь.
И тут до меня доходит.
Это ее список подозреваемых.
Мои губы сжимаются все сильнее, пока я разглядываю список. Она исключила Харли и Ориона и, кажется, не уверена насчет «стервозы» (Виктрии? Скорее всего). Но меня она не вычеркнула. Все еще считает, что я могу быть подозреваемым — по крайней мере, считала, когда составляла список.
Что же такого сделал Харли, что его исключили? Что мне сделать, чтобы заслужить ту же честь?
Когда она проснется, я докажу ей, что мне можно доверять.
Если.
Это просто еще одно испытание, и я его провалил. Каким-то образом я показал себя недостойным в глазах Эми, точно так же, как Старейшина всегда считал, что я недостоин быть лидером.
— Ааа… — стонет Эми.
Я бросаю блокнот и карандаш на стол и спешу к ней. Она сжимает пальцами переносицу, а когда опускает руку, я вижу, что в ее глаза вернулся свет.
— У меня адски болит голова, — жмурится она. На лице ее сейчас больше эмоций, чем за весь прошедший день. — Что случилось?
— Как ты сама думаешь?
— Господи, понятия не имею. Помню, вы получили общий вызов. И мы поднимались по той трубе. Было круто. К тому времени, как мы долетели до большого зала с огоньками, меня начало вроде как… пошатывать.
— Док сказал, что это реакция на корабль. Он тебе прописал психо… в общем, ингибиторы.
— Ингибиторы? Те же самые, которые пьете вы с Харли и «психи»? — Эми отталкивает меня и садится на кровати.
— Ну… да.
— AAA! — взвизгивает она. Спрыгивает с кровати и принимается кружить по комнате, сжав руки в кулаки. — На этом дремучем корабле все через черт-знает-что! Я не псих! И вы с Харли не психи!
Я ничего не говорю, потому что наполовину верю в это. Но она принимает мое молчание за возражение.
— Что заставило тебя и каждого на этом тупом корабле поверить, что все это… набрасываться на все, что движется, и вести себя, как безмозглые куклы… как вы можете думать, что это — это! — нормально?!
Я пожимаю плечами. Просто так было всегда. Как объяснить девушке, которая выросла в мире различий, анархии, хаоса и войны, что так функционирует нормальное общество, мирное общество, общество, которое не просто выживает, как было у нее на планете, но благоденствует и процветает, мчась сквозь космос к новой планете?
Эми решительно идет к столу и берет в руки пленку.
— Как включается эта фигня? — спрашивает она, вертя пленку в руках. — Она ведь типа компьютера, да? Неужели там нет информации о Земле? Дай я покажу тебе, что такое настоящие люди, нормальные люди! И как здесь все неправильно!
Но она делает не то — проводит пальцем по экрану, и появляется карта вай-комов, которую я ей до этого включал. Как вызвать на экран что-нибудь другое, она не знает. Сначала постукивает легонько, потом с силой, потом сжимает Руку в кулак и обрушивает на стол. Я встаю, подхожу к ней и забираю пленку. В глазах у Эми стоят слезы.
