А Колька, к сожалению, был другим, из иного теста слеплен. До заставы ему еще надо было дорасти.
А пока ему колодочной мастерской хватит, – к такому решению пришел Кацуба.
Цезарь держал след плотно, не выпускал его ни на секунду, Кацуба подумал даже, что, может быть, удастся догнать контрабандиста, а потом понял: не удастся. Тот шел ходко – это раз, и два – их разделяло не то чтобы большое расстояние, разделяло время: слишком поздно наткнулся Кацуба на след. Он дернул повод – поторопись, Цезарь!
Тот рванулся вперед с удвоенной скоростью, но через полминуты остановился, фыркнул презрительно – даже рычать не стал, обошелся фырканьем.
На снегу лежал еще один окурок. Такой же, как и первый. Спаленный до самого обреза. Видать, нелегок был мешок у контрабандиста, раз он часто останавливается на перекур, либо в печенках какой-нибудь непорядок обнаружился – задыхается человек. Кацуба аккуратно подцепил пальцами чинарик, спровадил его в спичечный коробок. Похвалил пса, потрепав ему уши, – молодец! – и тут же подал команду:
– Вперед!
Вскоре показался длинный угловатый разлом, по которому струился ключ. Ключ этот никогда не замерзал – вода в нем была какая-то особая. Наверное, освященная. Или еще какая-то. Вода была холодная, чистая, Кацуба иногда набирал ее в оловянную фляжку, обтянутую сукном, – японскую.
На сукне были нарисованы красные иероглифы, что они обозначали, Кацуба не знал, – может быть, что-то неприличное, поэтому он стер иероглифы перочинным ножом, а потом замыл теплой водой с щелоком. Краска была масляная, поэтому и стерлась легко, и отмылась так же легко.
Кацуба и на этот раз остановился бы набрать воды в ключе, но времени не было совсем – время поджимало.
Разлом хоть и был широкий, но в некоторых местах края его сходились заметно, приближались друг к другу, и можно было перепрыгнуть с берега на берег. Ну а там, где разлом перепрыгнет Кацуба, пес перепрыгнет тем более, для него это раз плюнуть – на один чих.
Он отпустил повод, бросив его на землю, отодвинулся чуть назад от разлома, разбежался и легко одолел препятствие. Цезарь пулей перелетел через разлом следом.
Очень неудобная штука в беге – карабин. Колотится по спине, отбивает кости – все до единой. Впрочем, винтовка еще хуже. Громоздкая, увесистая, она натирает плечо, а на лопатках оставляет либо мозоли, либо синяки.
А не лучше ли брать с собою в наряд два нагана: один в кобуре, другой за пазухой? Надо будет обкашлять этот вопросец. С другой стороны, карабин – это карабин, бьет в несколько раз дальше, чем наган. Наган – оружие ближнего боя, из него можно стрелять только на расстоянии собачьего повода, ну, может быть, немного дальше, до следующего угла, и все, а из карабина иной умелец садит так, что достает не только до казачьей Покровки, но и до самого Уссурийска.
Но зато без карабина бегать будет легче, да и не нужно Кацубе оружие дальнего боя, его дело – брать нарушителей, скручивать им руки, а для этого достаточно нагана – ткнул ствол в брюхо и скомандовал: «Руки вверх!» И пусть только какой-нибудь специалист по перетаскиванию мешков из одного государства в другое попробует не поднять лапы! Да он их не только вверх вздернет, а и отвинтит добровольно: наган с близкого расстояния способен такую дырку оставить, какую не в состоянии пробуравить даже крупное сверло.
Утреннее плотное небо немного приподнялось над землей, сделалось светлее. Кацуба не заметил даже, как добежал до Покровки.
Хоть и истоптана была в Покровке дорога, хоть и испятнали ее десятки ног, и снег все присыпал, а Цезарь держал след уверенно, в отпечатках разных ориентировался, как в своей собственной миске, когда тетя Надя подкладывала туда что-нибудь вкусное.
Рассвело уже окончательно. Хоть и светает в снежную пору поздно, но незыблемые законы природы в здешних местах нарушать не смеет никто – за ночью наступает утро, за утром день, – за темнотою свет, значит… Покровка же еще спала – дел у народа в это раннее время никаких (за редким исключением), непоеная и некормленая скотина подождет, ничего с ней не случится, – на земле уже стала видна топанина не только человеческих ног, но и вся дорога целиком, со всеми следами.
Впрочем, все следы пограничника не интересовали.
Они с Цезарем одолели улицу, прошли ее почти насквозь – имелась в виду улица Центральная, главная в Покровке, длинная, через все село, – осталось совсем немного до околицы, и тут Цезарь, рыкнув глухо, повернул направо, в широкий, вольно засаженный черемухами проулок.
Ме́ста на родимом Дальнем Востоке много, строиться можно вольно, а сажать деревья еще вольнее, так что народ действовал по своему разумению, с правилами особо не считаясь, да потом черемуха – это не баобаб, много места не занимает.
В конце проулка на огороженной штакетником площадке стоял просторный дом, срубленный из сухой лиственницы – такие дома живут долго, по две сотни лет, и им ничего не делается. Дом был большой – о четырех окнах, три окна были прочно запечатаны ставнями, одно глазело в мир темным стеклом; чтобы никто не заглянул в дом, окно была завешено широкой, вручную связанной, с редкими узлами, шторой.
Что еще было примечательного в этом доме – сами ставенки, они были выкрашены в белый цвет. Сам же дом был темный – это был привычный цвет старого устоявшегося дерева, обильно обработанного дождями, ветрами, снегом, солнцем, а ставенки белые… Получилось красиво, залюбоваться даже можно.
Но было не до любования. Цезарь ловко перемахнул через штакетник и очутился во дворе. Кацуба не стал искать в заборе калитку и, недолго думая, также с лету взял препятствие… Цезарь взбежал на крыльцо дома, сунулся мордой в один угол, потом в другой, прорычал что-то про себя и задрал голову вверх.
Черные дульца его ноздрей нервно запрядали. Цезарь зарычал вновь. Кацуба понял – нарушитель здесь, в этом доме. Сошел в крыльца, глянул в окно с открытой ставней: может, хоть занавеска шевельнется?
Нет, не шевельнулась.
Снег около крыльца был аккуратно сметен, собран в ровную кромку, окаймлявшую теперь одну из сторон площадки, примыкавшей к крыльцу. Кацуба нагнулся, подцепил пальцами щепотку снега, помял. Работа, как он понял, была сделана вчера, а может быть, даже и позавчера – крупинки снега успели склеиться.
Он решительно распрямился, подошел к окну и стукнул костяшками пальцев в стекло.
– Эй, хозяева!
В ответ – ни единого звука, ну, словно бы пограничник стучал в пустоту. Кацуба постучал вторично, посильнее, подольше, вгляделся в неподвижную вязаную занавеску – вдруг шевельнется?
– Хозяева, отзовитесь!
По-прежнему ничего, пустота, молчание. Занавеска висела неподвижно, словно бы была отлита из металла.
Но ведь хозяева были здесь, находились в доме, это Кацуба ощущал нутром, чувствовал порами, кожей, и Цезарь это чувствовал, стрелял дульцами ноздрей в застывшее окно, словно бы выдавал хозяину информацию: здесь люди, которых ты
