цепь…
Это снова был мучитель. Фигура в балахоне нависла над ней, включив лампу на столе рядом. Грязно-желтый свет упал на надпись «Во имя спасения», выведенную на стене ее кровью. Анечка опустила голову, сжалась и вся превратилась в жгучий комок страха, отвращения и боли. Она почувствовала, как холодная сталь ножа упирается ей в плечо.
Надрез. Еще один надрез. Больно. Она плакала, слыша, как садист, чавкая, слизывает с лезвия кровь. Вновь заболела сломанная лодыжка. Анечка осмелилась открыть глаза и взглянуть на нее, но увидела лишь пропитанную кровью тряпку, намотанную на колено. Ниже уже не было ноги. Не было той пылающей болью, истерзанной переломом лодыжки. Абсолютный ужас затопил ее разум. Аня взвыла от боли, глядя на темный силуэт, и потеряла сознание от удара тяжелым ботинком по лицу.
* * *
– Оля, хм, я не покажусь бестактным, если задам давно терзающий меня вопрос? – Андрей аккуратно скальпелем срезал слой ткани у основания стебля и поместил в колбу со стерилизующим раствором. – А где вы сами были эти пять лет?
– Шесть, – поправила Ольга, взбалтывая свою колбу. – Нет, Андрей, не покажетесь. Это можно назвать затянувшимся декретом. Муж служил ликвидатором, получал паек за троих, а я следила за ребенком. С яслями не сложилось. Знаете, тяжело растить детей, когда они сами по себе… Но год назад Дима не вернулся.
– Вот как.
– Погиб при исполнении. Ко мне пришел его товарищ. Лицо – как пепел. Сказал, была зачистка заброшенного завода, где завелись какие-то твари. Поднимать производство же надо и все это… – Ольга вздохнула, сливая раствор и пересаживая вымытый клочок стебля на чашку с питательной средой. – По словам Ивана – ну, который мне рассказывал, – тварей оказалось слишком много. Половина их взвода осталась там. И больше ничего. Залили ли они все огнесмесью или пенобетоном… Иван отказался говорить. Подозреваю, что они просто сбежали – те, кто успел. Вы бы видели его глаза… И как у него тряслись руки.
– Соболезную.
– Да… Ничего. Уже легче. – Срез с нового растения, новый раствор для следующей каллусной культуры в банк. – Доппаек по потере кормильца назначили, но разве ж его хватит? Девочка же растет. Пришлось вернуться на работу. Хорошо еще, Степан Алексеевич помог, восстановил на старой должности. Хотя о чем я – рук всегда не хватает.
– А дочка сильно переживала?
– Вы знаете, нет. Лена ведь росла с мыслью, что у папы работа опасная. Что он в любой момент может не вернуться. Можно сказать, она понимала все это лучше меня. Я-то привыкла верить, что это не про него, что в этот раз, как и в прошлый, пронесет… А теперь мы с ней в западне. Я всякий раз боюсь возвращаться домой.
– Почему?
– Переживаю. Ведь ребенок же – надоест сидеть взаперти, выйдет погулять по коридору, а если Самосбор? Как шестилетний ребенок слабыми ручками запрет герму?
– По этой логике она ее и отпереть не сможет.
– Так ведь отпирается она легко. Дернуть один рычаг, и вентиль сам раскручивается – чтобы при случае легко было забежать. А обратно – надо за собой тянуть эту тяжеленную стальную пластину. Даже мне нелегко, а тут девочка.
– Да уж… А с яслями почему не сложилось? – задумчиво пробормотал Андрей.
– Да все потому же, почему и у соседок не оставить. – Ольга качнула головой и пояснила: – Жена ликвидатора. Никто из блока знаться не хочет. А в детсаду дети всех этих людей. Диме многих приходилось уводить – чужих мужей… сыновей. Куда – не говорил. Но ведь и он же отказаться не мог – тогда точно так же кто-то пришел бы за ним. И за нами.
– Дела-а…
– Зато за остальное я спокойна, – преувеличенно беззаботным тоном проговорила Статская. – Лена железно знает, что открывать дверь можно только маме.
Они закончили с пересевом. Теперь нужно было лишь поставить чашки в термостат и через несколько дней получить культуры каллусных клеток для размножения. Аморфную полупрозрачную массу, не разделенную на стебли и корни, но способную это сделать при пересеве в почву.
Осталось на рабочих растениях-мутантах определить урожайность и, выбрав самый успешный вариант, размножить его клоны из каллусной культуры. Это сводило к минимуму затраты почвы и времени. Так и проводилась селекция в старых добрых Теплицах.
– К слову, – подумала вслух Ольга, отдавшись за окончанием работ потоку мыслей. – А откуда взялось это название – «Самосбор»? Что в нем собирается? И почему «само»?
– Насколько я знаю, есть гипотеза, – Рудаков прищурился, снимая перчатки, – что оно пошло из древних времен, когда устройство Гигахруща было известно лучше. Потом какие-то архивы потерялись, НИИ позакрывались и так далее. А гипотеза в том, что Гигахрущевка на самом деле еще не достроена. И Самосбор – это процесс правильной сборки мегаорганизма Гигахруща. Она как бы пытается найти свою истинную форму, в процессе перестраиваясь и очищаясь от лишнего. Как человек чихает или ходит в туалет. А когда этот организм примет окончательный вид, выдавит всю слизь из своих бетонных пор и смоет с себя лишних людей, оставив только нужных – тогда наступит рай. Тех, кто останется, не возьмет Самосбор, не убьют отродья, не сожжет борщевик и не раздавит бетон.
– А вы поэт.
– Нет, что вы. Я ученый, – пожал плечами Андрей. – Просто читал кое-что. Словом, Гигахрущ – это такая огромная теплица, в которой незримый селекционер так же, как мы, скрещивает и выводит правильные сорта людей, которые ему нужны. Неудачные гибриды выпалываются, удачные – продолжают род. То, что мы еще живы – это большое счастье. Значит, нам еще может повезти – мы окажемся в нужной ветви его непостижимой селекции.
– И как… сделать так, чтобы тебя… не выпололи? – затаила дыхание Ольга.
– Нужно делать то, чего он хочет, – хмыкнул Рудаков. – А чего он хочет – не знает никто. Одни считают, что построить коммунизм. Другие – что засадить все борщевиком. Для ликвидаторов золотая мечта – очистить Гигахрущ от тварей, а для чернобожников рай – засилье этих самых тварей, ведра крови, море слизи и веселья.
Ольга засмеялась, снимая халат. Статская привыкла к мрачному юмору коллеги и перестала удивляться его циничным шуткам про культистов. За разговором они вышли из лаборатории и уже подходили к очереди за премиальными овощами. Она отдала талон, бережно взяла из окошка выдачи свой мешок с картошкой и хотела попрощаться, но Андрей окликнул ее:
– Оля, постойте! – Обернувшись, она увидела, как он забирает помидоры – редкость, положенная кроме партийских только заведующему и СНСам. Он улыбался, все так же неумело и неровно, но совершенно искренне. – Возьмите. Порадуйте дочку.
– Но… я… как же… – Ольга смутилась. Что он делает? Вот так, при всех?!
– Я без умысла, – спокойно отчеканил Рудаков. – Вам сейчас тяжело приходится, а дочке
