Когда зажглись первые звезды, она набросила покрывало на голову иначе мужчины пойдут толпой следом, шушукаясь как женщины и обсуждая ее красоту, — закрыла двери мастерской и бесшумно выскользнула на улицу.
С городской стены видно далеко, и Галатея обошла по ней вокруг всего города, но Пигмалиона так нигде и не увидела. Усталые ноги послушно спустили ее вниз на площадь, где она прошла мимо опустевшей на ночь школы математиков, аллеи логиков и бассейна философов. Оставалась харчевня, что на краю площади, оттуда дорога ведет в порт, там часто пируют пьяные моряки и бродячие солдаты, харчевня пользуется дурной славой, и философы постоянно требуют от властей, чтобы ее закрыли.
Галатея осторожно заглянула в приоткрытую дверь. В лицо пахнуло запахами жареного мяса, кислого вина, острых специй. В грязном темном зале с низким потолком сидели за длинными, грубо сколоченными столами люди.
Трое обросших грязью и небритых солдат шумно веселились за отдельным столом, орали, хвастались, обнимались, требовали еще вина. Возле двери за двумя сдвинутыми столами расположились пятеро крестьян, а ближе к жарко пылающему очагу ерзала на лавке спиной ко входу раскрасневшаяся женщина. Когда она игриво оглядывалась на солдат, Галатея рассмотрела с отвращением, что лицо женщины густо и неумело нарумянено, и что в глубоком вырезе платья кожа в тонких морщинках.
Рядом с ней сидел, раскачиваясь в такт песне и обнимая женщину за плечи, тоже спиной к Галатее, широкоплечий мужчина с кубком вина в руке. Галатея еще не видела его лица, но сердце застучало тревожно. Мужчина сделал большой глоток, заглянул в кубок, крякнул и допил остальное. Женщина взвизгнула, когда он лихо швырнул его оземь.
Примчался хозяин харчевни. Мужчина выкрикнул пьяно:
— Еще вина, только хорошего! А ту бурду, что покупаешь в соседних селах, вылей свиньям в корыто!
Крестьяне глухо заворчали. Один из них поднялся, угрюмо смерил взглядом Пигмалиона, сказал тяжелым, как гром, голосом:
— Это наше вино. Оно впитало все лучи солнца, начиная с ранней весны и кончая поздней осенью. Это благословение небес! Если же ты, скотина, еще раз посмеешь сказать о нем непочтительно, я вобью в твою лживую глотку твои гнилые зубы вместе с этими словами!
Пигмалион вскочил. Женщина ухватилась за полу его хитона, но скульптор оттолкнул ее, шагнул к обидчику:
— Что за ворона здесь каркает?
— Это ты ворона, — ответил крестьянин зло, — но я научу тебя говорить с людьми!
Он замахнулся. Сам рослый, жилистый, с длинными мускулистыми руками, Пигмалион легко увернулся, отбил второй удар и вдруг быстро и страшно ударил сам.
Крестьянин содрогнулся, словно налетевший на скалу корабль, переломился в поясе и рухнул плашмя так, что деревянный пол задрожал. Солдаты оглянулись, одобрительно ударили рукоятями мечей в щиты.
Пигмалион вернулся к очагу, снова обнял гетеру, что уже услужливо протягивала ритон с вином, искательно заглядывала в глаза.
Крестьяне подняли поверженного, усадили за стол, но тот все падал со скамьи, и лужа крови растекалась по выскобленным доскам.
Галатея в нерешительности стояла у двери. То бралась за ручку, то отпускала, а в щель был виден этот странный мир, этот безумный мир; видела она и безумие своего создателя, а как поступить — не знала. Веселье то вспыхивало, то угасало, солдаты заревели походную песню, стучали по столу огромные глиняные кружки, между столов заскользила юная девушка, она убирала пустую посуду, и Галатея с ужасом наблюдала, как ее создатель, не выпуская плеча женщины, повернул смеющееся лицо к девушке, попытался обнять другой рукой за бедра. Девушка увернулась, и скульптор едва не упал, глаза его блеснули странным огнем, но гетера рядом, она не так молода, но рядом, и вот он с ней, вот он с ней, вот он с ней…
Сердце Галатеи билось отчаянно. Солдаты все еще ревели вовсю песни, когда создатель повернулся к ним, щеки его раскраснелись, он зло прикрикнул; солдаты не поняли его, и он заорал громче, требуя прекратить ослиный рев. И тогда рассвирепевшие солдаты стали подниматься из-за стола…
Примчавшись домой, она не успела привести себя в порядок, как услышала царапанье по двери. Скрипнуло, появилась светлая щель, расширилась. В дверях стоял, пошатываясь, темный силуэт, а сзади светила огромная луна, и волосы гостя выглядели серебряными.
Силуэт качнулся, исчез, послышался глухой стук. Галатея вскочила, разожгла приготовленный светильник.
С пола поднимался ее создатель. В крови и грязи, хитон разодран, волосы слиплись, под глазом расплывается огромный кровоподтек.
Галатея подбежала. От создателя несло кислым, хитон испачкан, от него отвратительно пахло.
Она ощутила тошноту, но, пересилив ее, помогла создателю дойти до ложа. Он тут же завалился на чистые простыни, на его умном лице блуждала идиотская улыбка. Он порывался петь, но слова с хрипом застревали в горле; он тяжело ворочался, мешая снимать грязную одежду, капризно дергал ногами…
Утром он лежал бледный, тихо постанывал. Галатея попробовала поднять ему голову, но он взмолился:
— Не нужно! Весь мир переворачивается…
— Создатель, ты заболел?
— Еще как!.. Голова разламывается. Ох, за что я мучаюсь…
— Что мне нужно сделать для тебя, создатель!
— Ох, не знаю… Разве что снова превратиться в камень.
Галатея не поняла:
— Зачем?
— Ох, не знаю… По голове как будто кто молотом бьет…
— Я хочу понять, — сказала она медленно, — что с тобой случилось? Я самая совершенная на свете женщина… Так ведь? Я самая совершенная на свете женщина, я твоя жена, а ты сегодня обнимал другую, старую и некрасивую, очень порочную. Ты умеешь мыслить и говорить логически, но дрался с пьяными крестьянами, пил безумящий виноградный сок… Зачем?
Он неподвижно лежал лицом вверх, бледный, похудевший. С закрытыми глазами.
— Все-таки я сумел сделать тебя, а не бог, — сказал он тихо. — Был такой миг…
— Что с тобой, создатель?
— Это верно, создатель… Сумевший создать более чистое и светлое, чем я сам. Я слаб духом, грязен, похотлив, труслив и драчлив. И все-таки создал тебя… Странное я существо.
Она ощутила тревогу, хотя он говорил тихо и бесцветным голосом. Ее руки уже привычным движением положили его голову себе на колени, провели ладонями по лбу Пигмалиона.
— Ты мне не ответил, — сказала она.
Он повернул к ней лицо, и она поразилась отчаянию в его глазах.
— Любимая, — прошептал он, — чистая моя, нежная, зачем ты пришла в этот мир? Ведь сделал тебя не я. Тебя создала моя исстрадавшаяся по красоте и чистоте душа, измучившаяся в этом мире грязи, обмана, скотства, грубости. Но я — это не только душа, я — больше… но это «больше» не все столь чисто и свято…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
