отца: — Верно, ама?
Тот закивал головой.
Даша не стала спорить. Мысль о том, что ее в самом деле могут послать в Уську, где живут эти добрые орочи, так благодарные учителю, даже порадовала ее. Ведь сама она эвенка, и судьба ее сородичей во многом похожа на судьбу орочей. А когда в институте распределяли молодых учителей, Даша попросила, чтобы ее послали в одну из далеких северных школ.
Теперь ей захотелось побольше узнать о Николае Павловиче, — узнать, какой он из себя, с чего начал свою работу в орочской лесной школе, чем заслужил такую любовь этих людей. И она решила, что будет просить в городском отделе народного образования, чтобы ее непременно направили в Уську.
Меж тем совсем рассвело. Над тайгой поднялось солнце, с первой же минуты очень жаркое. Лес сразу наполнился разноголосым пением птиц. Небольшими стайками вылетали они из зарослей и кружились в воздухе. А иглохвостые стрижи, быстро набрав высоту и сделав несколько стремительных кругов, не сбавляя скорости, ринулись к реке, заскользили по ее гладкой поверхности и с жадностью стали зачерпывать воду широко раскрытыми клювами. Напившись, они снова взмыли в небо и уже долго оставались в голубой тверди. «Значит, — подумал я, — день сегодня будет хороший…»
Кряхтя слез с верхней полки Тимофей Иванович. Он оказался ниже среднего роста, с красноватым скуластым лицом, стянутым мелкими морщинами. Его узко поставленные глаза под одутловатыми веками сонно моргали Поежившись, почесав грудь, он присел на краешек скамейки, достал из глубокого кармана штанов трубку, не спеша набил ее табаком из кожаного кисета и закурил.
— Скоро, однако, Уська? — глуховатым голосом спросил он рыбака.
— Скоро, Тимофей Иванович.
— Ладно, пускай. — Помолчав с минуту, он попросил сородича уступить место около окна. Пересел, подобрал под себя ноги, обутые в легкие ичиги. Подперев кулаками лицо, устремил в одну точку глаза и долго сидел так, занятый своими мыслями.
«Вероятно, — подумал я, — старик сейчас опять запоет». И даже представил себе, о чем будет его новая песня. Наверно, об утренней тайге, разбуженной зарей и птицами, о родной реке, бегущей рядом с поездом, о сопках, осененных свежим росистым лесом, и, возможно, опять о русском учителе Николае Павловиче…
И точно, Тимофей Иванович запел, но, к сожалению, слова новой песни были мне не понятны, а спросить Терентия Ивановича или его сына, о чем теперь пел их сородич, я просто не успел.
Промелькнул высокий домик с башенкой — полустанок. Заскрипели тормоза, сдерживая вагоны на крутом спуске. Тумнин ненадолго ушел в заросли, потом снова с шумом вырвался оттуда и забурлил на перекатах. Утренние тени отодвинулись к сопкам и стали взбираться на лесистые склоны.
Оставив справа от себя реку, поезд въехал в довольно широкую долину, на дне которой теснились бревенчатые дома.
Это была Уська-Орочская.
Николай Павлович
Василий Акунка прямо со станции ведет меня речным берегом к дому учителя Сидорова.
Утро, действительно, выдалось тихое, яркое. Тайга на горных склонах, омытая ночной росой, дышала свежестью. Каждая крона дерева, каждый куст были пронизаны солнечным светом. И через все это зеленое царство Тумнин неутомимо нес свои бурные воды к морю, огибая крутые, чаще всего скалистые выступы сопок, которые сходились вдали так близко, что река, казалось, с трудом пробивается через гулкое ущелье.
Несколько минут мы идем молча, не зная, с чего начать разговор, хотя мне хочется о многом расспросить Акунку.
— Вы, наверно, тоже ученик Николая Павловича?
— Конечно, — оживляется Василий, — мы здесь все его ученики…
Акунка перед войной окончил «лесную школу» в Уське-Орочской.
«Вероятно, — думал я, — школу называют здесь «лесной» потому, что стоит она на берегу Тумнина. А возможно, еще и потому, что первыми учениками были дети орочей — таежных следопытов».
Я прошу Акунку рассказать о детских годах, когда он вместе с другими ребятами впервые сел за парту.
— Николай Павлович лучше расскажет, — говорит юноша. Но, подумав, соглашается.
…Было это в один из морозных дней февраля, в самый разгар охоты. В это время в поселке остаются только женщины, глубокие старики и малые дети. Все остальные живут в тайге. Стреляют белок, идут по следам соболей и лисиц, выкуривают из берлог медведей, — словом, для таежников наступает самая горячая пора.
Василию шел тогда одиннадцатый год. Он уже отлично правил собачьей упряжкой, метко стрелял из ружья, знал повадки зверей, и Терентий Иванович считал сына своим помощником.
В то памятное утро отец послал его проверить капканы, которые с ночи поставил в распадке по следу лисицы. Не успел мальчик отойти от зимовья, как услышал: бежит упряжка. Сперва подумал, что это Колька Бисянка едет. Колька давно обещал приехать к Васе, чтобы вместе обложить медвежью берлогу на старом тополе. А когда упряжка миновала кедровник, Вася увидал, что ею правит новый учитель, а на нартах, тесно прижавшись друг к другу, сидят Петя Тиктамунка, Олег Мулинка и Саша Намунка. Лица у ребят унылые, а у Олега почему-то слезы на глазах.
Вася сразу догадался, зачем сюда приехал русский учитель, повернул свои широкие, подклеенные мехом лыжи и пустился в заросли. Николай Павлович заметил его и закричал:
— Мальчик, остановись!
Но где там!
Вася бежал так быстро, что следом за ним летели снежные вихри. Он даже забыл про свои капканы. Пробежав с километр, остановился, прислушался. Тихо. Значит, никто не гнался за ним. Подумал, не махнуть ли к Кольке Бисянке — предупредить, что новый учитель объезжает охотничьи зимовья, собирает орочских ребят в школу. Но как поближе добраться к Бисянкам — не знал. Может быть, через дубовую падь? Но там, рассказывал отец, бродит большое стадо диких кабанов. Еще набредешь на секача! А если даже кабаны откочевали, до самой ночи не доберешься к Бисянке.
Что же такое придумать?
Вдруг в мерзлых кустах возник странный шум. Вася вздрогнул, насторожился. Пройдя немного вперед, увидел огромного лося. Лось чистил рога о ствол толстого кедра. Кедр качался, и на снег падали тяжелые шишки, набитые орехами.
Чтобы не испугать сохатого, мальчик решил уйти. Но куда? Уйдешь подальше в глубь тайги, погибнешь без огня и пищи. Если бы захватил с собой спички, мог бы заночевать у костра и переждать, пока учитель уедет из зимовья.
Ничего не поделаешь — надо возвращаться. И Вася, не спеша, пошел обратно.
Занятый своими мыслями, он не заметил, как подошел к распадку, где,
